Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова Страница 63

Его фигура внушала Бабкину чувство, близкое к страху. Насильники вроде тех, к которым Скрипач отправлял одурманенных детей, были ему знакомы. Он порядочно насмотрелся на них во время службы, и они не вызывали у него ничего, кроме тоскливого омерзения.

Но Скрипач был из другого теста.

Его, в отличие от заказчиков, не раздирало неутоленное желание. Он выходил на охоту, обычную охоту, и продавал свою добычу, как беличьи шкурки.

За этим стояло что-то такое, от чего у Сергея, человека немало повидавшего, кровь стыла в жилах.

Не Крысолов, а крыса сновала незамеченной по улицам его города и утаскивала человеческих детенышей. Крыса знала, что случится с детьми потом, но это ее не останавливало. Если бы выяснилось, что Скрипач – очередной садист, который таким извращенным способом получает свою долю удовольствия, Сергею стало бы легче. Но он знал, что это не так. Им противостоял холодный расчетливый ум. Быстрый. Точный. Практически совершенный в своей работе. Да нет, без всяких «практически». За столько лет – и никаких сведений о нем? Ни возраста, ни рода занятий? В том, что прозвище «Скрипач» ни к чему не привязано, Бабкин не сомневался. Такие люди не допускают глупых промашек.

Он пытался представить его лицо. Как выглядит человек, который заговаривает с детьми? С первой минуты он вызывает безотчетное доверие. К нему поневоле чувствуешь расположение, иначе дети отказывались бы с ним идти. Обаятельный, улыбчивый, доброжелательный…

Он посмотрел на Илюшина.

– Что такое? – спросил Макар, не отрываясь от уголовного дела.

– Опять подумал, что из тебя вышел бы идеальный Скрипач.

Давыдов выделил им кабинет, похожий на узкий пенал. Высоченный потолок и окно в торцевой стене несколько примирили Бабкина с их новым местом работы. Больше всего он ненавидел духоту.

Все свободные поверхности были заняты папками. В воздухе стоял характерный дух старой бумажной пыли, лежалого картона – он пахнет совсем не так, как свежий, этот картон, два десятилетия хранившийся в подвале под грузом десятков таких же папок. Это был запах прошлого.

Илюшин с силой потер загривок.

– Двадцать первый век, – удрученно сказал он. – Мы должны садиться за компьютер, как показывают в фильмах о полиции, и задавать программе условия, чтобы она отсеивала все ненужные дела. А что вместо этого? Торчим тут, как два древоточца.

– Ты скажи спасибо, что архив в этом здании, а не где-нибудь на выселках. В подвал спуститься-подняться. А отдельное спасибо – за этот кабинет. Сидели бы щас в подвале…

Бабкин выпрямился и потянулся до хруста в суставах. Они провели здесь уже два часа. Просмотренные дела образовали отдельную стопку. Но груды папок, казалось, не уменьшились ни на сантиметр. Эти бумажные сталагмиты прорастали из потертого линолеума и легко разваливались при любом неосторожном движении.

Илюшин запросил уголовные дела не только детей, которые числились пропавшими, а всех, кто обращался в полицию с заявлением о насилии с участием несовершеннолетних. Драки, избиения, хулиганство, кражи… Через два часа Бабкин вынужден был прерваться на перекур. Илюшин работал безостановочно, как машина, отбрасывая то, что им не подходило: дворовые драки, семейное насилие, кражи в троллейбусах, пьяных отчимов, агрессивных одноклассников… Ему нужен был след Скрипача. След, мимо которого прошел оперуполномоченный Короленко.

Отчего Макар так уверен, что этот след найдется в окружающих сталагмитах, Сергей не знал.

Он терпеливо открывал папку за папкой, читал фабулу и, если сталкивался с убийством, откладывал в сторону. Убийства предстоит разбирать позже. Сейчас необходимо провести предварительный отсев.

Бабкин занял единственный в комнате стул. Илюшин устроился прямо на полу. Время от времени к ним заглядывал юноша, на вид казавшийся Сергею младше его пасынка Кости, и застенчиво осведомлялся, не требуется ли им чего-нибудь. У Бабкина были с собой термос с чаем и бутерброды, но он приберегал их до того времени, когда станет совсем тяжело.

Тяжело стало к двум часам дня. Он покурил в открытое окно, наплевав на датчик под потолком. Подышал, походил по узкому пеналу, осторожно огибая терриконы папок. На него давило сознание бессмысленности их работы и ее неподъемность. Давыдов ухватился за предложение Макара, потому что они вызвались перебирать речной ил. И все это – в слабой надежде найти одну-единственную крупицу золота. Здесь хватило бы работы на целый отдел, но отдел занимался совсем другими делами, а не копался, как они, в застарелой грязи.

С утра Илюшину пришлось выдержать осаду Боричева. Клиент требовал информации, требовал полного отчета и в своих расспросах был терпелив, настойчив и даже неумолим. Собственно, он имел полное право знать обо всех их действиях – в конце концов, Боричев оплачивал каждый день их работы.

Однако о Скрипаче Илюшин ему не сказал. А ведь ради поисков этого человека они отбросили несколько более перспективных версий. Включая фигуру отца, о которой, по-хорошему, теперь надо было расспрашивать одноклассников Серафима. Наверняка где-нибудь мальчик да проболтался. Это от взрослых дети скрывают все, что только можно. С себе подобными таиться не обязательно.

Бабкин в очередной раз подумал о пропасти, пролегающей между миром взрослых и миром детей. Во времена его детства родители ничего не знали о повседневных похождениях своего сына. Все, что их интересовало, – это успеваемость в школе. Но как раз школа занимала ничтожную часть жизни маленького Сережи Бабкина. Она только время отжирала. Главное происходило вне ее стен.

Вчера от троих людей они услышали схожую историю. Захарченко, Короленко и Давыдов, по сути, рассказали им одно и то же. Но к словам журналиста Бабкин отнесся пренебрежительно, рассказ оперативника заставил его насторожиться, и лишь слова Давыдова он принял всерьез. Хотя источник информации мог быть общим. Да и журналиста следовало выкинуть из этого списка: все, что он знал, ему выдал Короленко.

Из приоткрытого окна тянуло прелой листвой, бензиновыми выхлопами и почему-то пирожками. Где-то в подвальной столовке выпекали пирожки, а скорее всего, даже не выпекали, а просто разогревали, но и обычному горячему пирожку, пусть даже вчерашнему, Бабкин сейчас был бы рад. Не потому, что хотел есть, а потому что еда, даже самая простая, всегда обозначала для него нормальность. Где-то ставили тесто и звучало таинственное слово «опара», отдающее баней. Вся эта суета повседневности, ежедневное муравьиное копошение казались бесценными и значимыми именно тогда, когда они с Макаром сталкивались с чем-то не поддающимся осмыслению. Вроде Скрипача.

«Да чего тут осмыслять, – грубо сказал себе Бабкин. – Как будто что-то новое. Публичных домов с детьми мы не видели, что ли? Прочей мерзости, которая в голове у обывателя