Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова Страница 54

Теперь уже засмеялся Саня:

– Энд а-а-а-а-ай вил олвейз лав ю-у-у-у! – провыл он, дурачась. – На фига тебе телохранитель?

– Пригодился бы, – уронил Макар.

Обычно Симонцев старался не приставать к другу с расспросами. Но тут не смог удержаться:

– Серьезно, зачем? Ты вроде бы и так можешь отбиться от любого.

– Не в том дело, чтобы отбиться.

Илюшин замолчал надолго. Саня уже решил, что продолжения не последует, но тут Макар снова заговорил:

– Артур постоянно ставил меня в пару с Ваней Беленьким… Костя-химик при Артуре оставался, у Сереги были свои дела, я в них не лез… А мы с Беленьким квартиры обносили.

– Не… страшно тебе было? – В последний момент Саня заменил «стыдно» на «страшно».

Илюшин хмыкнул – похоже, догадался об умолчании.

– Сначала страшно. Потом как-то… Не знаю, противно, наверное. А потом привыкаешь. Когда тебя в наш подвал принесли, ты был как щеночек. Глазищи по пять копеек, перепуганный и весь трясешься с ног до головы. А теперь смотри какой волчара! – Илюшин шутливо ткнул его кулаком в плечо.

– Да уж прям – волчара! Это ты Кабану скажи. А то он не знает и Пузырем меня зовет. – Саня отшучивался, но ему было приятно. – Так что про Беленького?

– Ваня был… Как бы тебе его описать… Невысокий, крепкий, голова круглая, лопоухая… И говорил ласково, как старушка на рынке. А, еще глаза у него голубые – короче, чисто ромашка. Он вор был отменный. Тайники всякие влет находил, у него чуйка на них. Однажды в морозилку полез. Вот буквально мы только вошли – а он к холодильнику скачет. Я ему говорю: ты чего, пельменей захотел? А он выдвигает ящик и начинает оттуда пакеты метать. Смотрю, в третьем блестит что-то. Оказалось, нычка хозяйская: золото, камешки, даже монеты вроде бы… А замки вскрывать не умел. Я разведывал, намечал хату, потом нырял – ну, то есть пробирался через форточку – и открывал ему дверь. Так и работали. И вот однажды потрошим хату, а там ерунды много: хрусталь, сервизы… Их на горбу особо не унесешь: все бьющееся, шумное. А чтобы какую-нибудь чашечку выгодно продать, надо знать правильного человека. Мы с этим не связывались. Беленький обшаривает хату, и я вижу, что рожа у него недовольная. Ты, говорит, куда меня привел? А хозяйка там была богатая старуха. Я за ней давно наблюдал. Шубы меняла: неделю в одной красуется, неделю – в другой. Обе длинные – разве что подолом грязь не метет. Своими ногами не ходила, только на такси. Перспективная бабуля, одним словом. Она никогда в жизни форточку открытой не оставила бы, хотя на втором этаже жила. Но к ней домработница ходила, и вот она-то лопухнулась. А я знал, что так и будет, – похвастался Макар. – Домработница толстая, а таким всегда жарко, даже когда у нормальных людей зуб на зуб не попадает.

– А как ты попал в квартиру на втором этаже?

– Сначала в подъезд, пешком по лестнице, с лестничной площадки через окно – на козырек подъезда, пока Беленький кругами ходил и бдил. А уже оттуда – по трубе и в форточку. Если свое дело знаешь, полминуты на все про все. Потом открыл дверь Беленькому. Он сразу в спальню и стал рыться в шкафах. Высовывается из комнаты – морда злющая! Он рассчитывал, что сейчас легко урожай соберем и смоемся. А у старухи, оказывается, всех богатств – только шубы да хрусталь. От злости он попытался на меня наехать, я ему ответил, слово за слово – разве что не сцепились. Понимаешь, он ведь нормально там набрал. Просто ему жадность глаза застила. Ваня-то уже видел, как мы при хабаре возвращаемся и неделю ходим в героях. А вышло, что обычное дело. Не пустое, но и ожиданий не оправдало. И вдруг кто-то как зарычит на нас! – Макар усмехнулся. – Слушай, сейчас смешно рассказывать, а тогда мы чуть в штаны не наложили. Подпрыгнули оба, смотрим друг на друга, глаза квадратные. Оборачиваемся – а в кресле под шмотками лежит малю-юсенькая сабашка! Меньше буханки. Пипка курносая, зенки слезятся… И рычит! Боится нас, но рычит, аж из брюха. Меня на ржач пробило. А Беленький окончательно озверел. На него иногда находит, как на Химика, я даже думал, Ваня тоже балуется какой-то дрянью. У него при себе всегда лисичка водилась, и вот он на моих глазах достает ее…

– Лисичка? – перебил Симонцев.

– Ножик такой небольшой, складной. Беленький с ним ловко обращался. Достает лисичку, лезвие выкинул – и к этой собачонке. А она не убегает, только глубже в кресло забилась и зубы скалит. Ну, какие зубы… Десны. От старости все клыки повыпали. У нее башка – меньше Ваниного кулака, и вся седая. Вань, говорю, ты чего это? А он вдруг оскалил зубы, точь-в-точь как это недоразумение в кресле, только, знаешь, пострашнее.

Макар замолчал. На цементном потолке над ними расплывался ядерный гриб.

Симонцев боялся спрашивать, что было дальше. Он вдруг преисполнился веры в то, что Илюшин сочинил эту историю. Что не было ни комнаты, ни собаки, вернее, комната была, а вот собака – нет, и никто не собирался ее убивать только за то, что она испуганно рычала на каких-то незнакомцев. Ему сразу стало спокойнее. Если собака выдуманная, то все в порядке. Безжалостный вор с голубыми глазами может расправляться хоть с десятком воображаемых животных. Говоря начистоту, Сане было жалко даже бумажного песика, которого прихлопнул Чума. Про несчастную старую живую собаку он и думать не мог.

– Я ему не позволил, – сказал наконец Илюшин, словно почувствовав его состояние. – Ты сейчас, наверное, говоришь себе, что лажа это все, как так: Беленькому – и не позволить. Он старший, его Артур назначил. А у нас с дисциплиной не шутят. Не подчиняешься? Вольному воля. Топай на все четыре стороны и живи своим умом. А знаешь, что самое глупое? Собака эта была такая уродина… – Он хмыкнул. – Я Беленького ударил по руке, он такой подставы не ожидал, и лисичка у него на пол упала. Пока он нагибался, я его обошел аккуратненько и встал между ним и креслом. Беленький мягко так журчит: подвинься, Макарушка, я ей тявкалку прикручу.

– А ты чего?

– А я стою и прикидываю: щас она мне как вцепится в задницу!

– У нее ж зубов нет…

– Ну, присосется! У таких шавок, знаешь, когда не надо, зубы вполне себе отрастают! Вот тогда Беленький и ее порежет, и меня заодно. Говорю