Фиаско Красной Шапочки - Елена Ивановна Логунова Страница 34

— Она не в норме, — возразила я. — Она в пижаме и тапочках Марфиньки. Будь та дома, можно было бы спросить у нее, какого цвета и фасона эта пижама, чтобы я знала, что за чудо-птицу высматривать в толпе… Ладно, пока: поеду на Невский. Может, Соня уже там, на своем рабочем месте. А вы в окна посматривайте, может, она появится во дворе. И не удержавшись, нажаловалась: — Гоняете там чаи, а что за стенами творится — и не видите.

— Все мы видим, не сомневайся! — заверила меня подруга. — Твоя тетя уже с полчаса лежит животом на подоконнике.

— Надеюсь, не потому, что ее тошнит от чая с травками?

— Нет. Она высматривает Марфиньку, полагая, что та должна появиться на позднее двадцати двух ноль-ноль. В восемнадцать лет у нее это было время отбоя.

— Пусть не слишком обнадеживается, — посоветовала я. — Если Марфиньке сейчас не восемнадцать, а восемьдесят шесть, время отбоя может сдвинуться до бесконечности.

— Мы подумаем об этом позже, — пообещала Ирка совсем как Скарлетт О'Хара. — После двадцати двух ноль-ноль. — И на этом мы закончили очередной сеанс связи.

Я дошла до ближайшей станции метро, приехала на Невский проспект, вышла «на климате».

Никакой уверенности в том, что Соня Гаврош прямиком из больницы отправилась к месту свершения своих трудовых подвигов, у меня не было: просто не знала, где еще ее можно искать.

«На климате» было людно и шумно. Там всегда так. Заходит-выходит толпа пассажиров метрополитена, плывет по Невскому плотный поток гуляющих, помехи ему создают фотографирующиеся на мосту и на фоне Дома Зингера туристы и зазывалы на всяческие экскурсии. Тут же кучкуются любители живого вокала и уличные музыканты, образующие единый конгломерат с длинной очередью в подвальчик относительно приличной недорогой столовой. Отличить наслаждающихся музицированием от дожидающихся трапезы можно только по выражению лиц: по вторым видно, что зрелищами они уже пресытились и теперь жаждут хлеба.

Я поискала глазами Соню — не нашла. Попыталась справиться о ней у ее коллег и конкурентов, вербующих пассажиров прогулочных корабликов, но не преуспела. Как только зазывалы понимали, что я не желаю отправиться в плавание по рекам и каналам Петербурга, сразу теряли интерес к разговору и невежливо отворачивались.

Вдруг кто-то дернул меня за рукав:

— Эй, эй!

Я обернулась и увидела вертлявого, чернявого, смуглого пацаненка лет десяти-двенадцати. В руках у него была самодельная книжка-«раскладушка» с полиэтиленовыми кармашками, сквозь пленку виднелись сувенирные магнитики с видами города.

— Спасибо, не нужно, — вежливо отказалась я и сразу же отвернулась, полагая, что и этому юному коммерсанту я интересна только как покупатель.

— Эй, эй! — Он не отстал, поднырнул под мой локоть, встал передо мной и запрыгал, привлекая внимание. — Гаврюшу ищешь?

Единственным знакомым мне Гаврюшей был теленок из мультфильма про Простоквашино. Он четко проассоциировался у меня с этим напористым пацаном — идейным соратником самостоятельного и предприимчивого Дядя Федора, поэтому несколько секунд я тупила, пытаясь сообразить, а я-то каким боком в этой сказке?

Потом до меня дошло: не Гаврюша, а Гаврош! Просто мультик пацан смотрел, а Гюго не читал.

Смекалистый мальчик отметил, что мой затуманенный непониманием взор прояснился, и продолжил:

— Что дашь, если расскажу?

— Подзатыльник, — предложила я. — Или добрый совет, выбирай.

— Не-е-ет! — Пацан захохотал. — Тыщу рублей!

— Нет, все-таки подзатыльник. И еще таблетку от жадности.

— Ладно, пятьсот рублей.

— Сто для начала, — предложила я. — Если расскажешь что-то интересное, еще добавлю. Только у меня налички нет…

— Переводи на телефон. — Юный коммерсант спрятал в один карман ветровки раскладушку с магнитами, из другого достал весьма недешевый смартфон и деловито продиктовал мне номер. Заодно и представился: — Никита Викторович Ка — это я.

Я перевела Никите Викторовичу сто рублей. Он, не поверив мне на слово, дождался, пока транзакция прибудет, и только тогда сообщил:

— Гаврюша тут была сегодня утром. Расфуфыренная, как на свадьбу! Работать не работала, потолкалась, покрасовалась, а потом ушла с каким-то прижмуренным скуфом.

— Что за прижмуренный? — не поняла я. — От слова «жмурик» в значении «мертвец»? Типа полудохлый? Хилый, бледный, слабый?

Кто такой скуф, мне пояснять не нужно. Так непочтительные юнцы называют заурядных и, по их мнению, скучных мужчин «за сорок».

— Чего? — Никита Викторович выкатил глаза и захохотал. — Нет! Он реально прижмуренный! Вот такой. — Он сощурил правый глаз и почиркал по веку пальцем: — Из-за красного шрама вот тут… Или вот тут? — Правый глаз открылся, левый сощурился, палец поерзал по другому веку. — И не хилый он, а с пузом. И с шеей, как у жирафа.

— Такая длинная шея? — опять не поняла я.

— Не длинная, а… как это? — Никита Викторович проутюжил воздух ладонью, будто изображая взлетающий самолет. — Прикривленная и поднаклонная.

— Горазд ты сочинять слова. «Прижмуренный», «поднаклонная», «прикривленная»…

— А как по-другому сказать? Такая шея, будто он всю жизнь исподтишка в приоткрытые двери заглядывал. — Никита Викторович потянул на себя воображаемую дверь и заглянул в воображаемую щелочку, иллюстрируя данное описание.

— Выразительно, спасибо. Еще что-нибудь расскажешь?

— Про Гаврюшу или вообще?

— Вообще — как-нибудь в другой раз. — Лишняя информация была мне ни к чему.

Я вознаградила информатора еще сотней и, убирая свой смартфон в сумочку, попросила:

— Как увидишь Гаврюшу снова — сообщи, без вознаграждения не останешься.

Телефон, который я не успела засунуть в кармашек сумки, вздрогнул в моей руке — пришла эсэмэска. Ирка коротко написала: «Все еще не вернулась!»

Часы на дисплее показывали 22:05. Значит, пропала не восемнадцатилетняя Марфинька, а нормальная — восьмидесяти шести годков от роду.

Я позвонила мужу, доложила ему о ситуации, предупредила, что переночую у Марфиньки (возражения не принимаются!), и по позлащенным незакатным июньским солнцем улицам зашагала к знакомому дому на канале Грибоедова.

— Зачем нужен был новый замок, если дверь парадной опять распахнута настежь? — с порога спросила я Ирку.

— У Марфиньки нет нового ключа, — напомнила она, ногой придвигая мне тапки. — Мы не хотели затруднить ей долгожданное возвращение. И дверь парадной распахнули, и из квартиры я выглядывала буквально на каждый шорох. Слушай, тут реально какой-то проходной двор! Раза три, не меньше, кто-то совался в парадную.

— Кто? Опять рекламщики со своими бумажками и доставщики с коробами?

— Не знаю, я никого не увидела. Все испарялись, как только я высовывалась на лестницу.

Она дождалась, пока я сниму курточку, и заспешила в гостиную.

Там, оказывается, был оборудован натуральный наблюдательный пункт, увы, не используемый по прямому назначению. Окно было открыто, на подоконнике, вплотную к которому придвинули кресло, лежал наготове театральный бинокль. В самом кресле спала тетя Ида.

Ирка взглядом указала мне на нее, приложила указательный