Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова Страница 74

— Дорогие мои, решить проблему и сделать, как вам хочется, — это разные понятия! — С грохотом выдвинув стул, Гортензия Андреевна опустилась за учительский стол.

Ирина огляделась. Просторный класс в три окна, стены украшены детскими рисунками, на доске еще проступают белые меловые линии какого-то чертежа. Возле доски на гвоздике висит огромный транспортир, рядом — исполинский циркуль. В углу плакат, схематично показывающий, как надо рисовать человека, над доской портрет Ленина, а вокруг плакатики с загадочными формулами, которые Ирина напрочь забыла, а возможно, и не знала никогда. Черчение как-то прошло мимо. Наверное, она выполняла какие-то задания, но в памяти это совершенно не отложилось. Она нахмурилась, пытаясь понять, почему так. Вроде бы у нее перед Новым годом украли портативную чертежную доску, а она побоялась дома сказать об этом. Учительница же была добрая женщина и ставила хорошие оценки просто так. У Ирины не было доски, а у ее подружки — чувства перспективы. Она ни при каких обстоятельствах не могла изобразить объемную деталь. Другой одноклассник был не в состоянии провести прямой линии даже по линейке. Третий не мог сделать чертеж, не усадив его всего кляксами, даже если в его распоряжении были только карандаш и шариковая ручка. В общем, у каждого были свои проблемы, и учительница смотрела на них сквозь пальцы, занимаясь с теми, кто любил и умел чертить и хотел стать инженером. Нет, кажется, один навык от черчения у Ирины все-таки остался. Она научилась рисовать красивые стрелочки, не растопыренные, а с прижатыми перышками.

Интересно, строгая ли учительница Нинель Владимировна? Судя по детским рисункам, не очень. Все картинки яркие, веселые и разные. Видно, что не по линеечке, а каждый ребенок творил, что хотел.

Вспомнив Володины картины на обоях, Ирина улыбнулась. Вдруг у него проклюнутся настоящие способности к рисованию, а Нинель Владимировна поможет их раскрыть?

Мама сидела тихо как мышка, и Ирина тоже съежилась, вдруг испытав давно забытый страх, что Гортензия Андреевна сейчас выгонит ее из класса.

— Итак, товарищи, — передохнув минутку, Гортензия Андреевна снова поднялась и встала у доски, — чтобы решить нашу проблему…

— Нашу, а не вашу! — заметила Мельникова.

— Хорошо, не буду спорить. Проблема ваша. И как я понимаю, обе стороны не хотят ни уступить, ни подняться над ситуацией. Обе на сто процентов уверены в своей правоте. Это тупик, товарищи. Как раз тот случай, когда необходим третейский судья, человек посвященный, но не заинтересованный.

— Проблема тут только в одном, что ваш Дима продолжает Зое голову морочить, — сказала Мельникова, — как собака на сене, ей-богу. Пусть оставит нашу дочь в покое, и разойдемся. И забудем друг о друге как о страшном сне.

— Хорошо, — кивнула Гортензия Андреевна, будто Мельникова ответила урок, — если вы настаиваете на этом решении, то, наверное, знаете, как воплотить его в жизнь? Другими словами, как заставить молодого человека отказаться от возлюбленной?

— За это не беспокойтесь! Добром не захочет, так найдем, знаете ли, рычаги…

Фаина Борисовна сухо рассмеялась:

— Старые добрые угрозы и насилие, ну конечно же! Что, чека за полвека так ничему новенькому и не научились? Как говорится, испытанным дедовским способом?

— Тихо! — Гортензия Андреевна так стукнула указкой по столу, что окна зазвенели. — Прекратили разговоры! Все это частности, а чтобы в принципе решить проблему, в первую очередь мы должны задать себе правильный вопрос.

— Правильный вопрос тут только один, что мы здесь делаем? — С этими словами Мельников попытался встать, но был остановлен ударом указки по плечу.

— Итак, — нимало не смутившись, продолжала Гортензия Андреевна, — что мы должны у себя спросить? Кто виноват в смерти Сергея Мироновича Кирова? Нет, товарищи, этот вопрос лежит вне сферы нашей компетенции. Надеюсь, в ближайшее время ученые и юристы докажут, Нинель Владимировна, что ваш отец был ни в чем не виновен, и реабилитируют его официально, в соответствии с законом, но у нас с вами, увы, нет подобных полномочий. Можем ли мы спросить, Иван Николаевич, кем был ваш отец, честным сотрудником органов или палачом? Тихо, Фаина Борисовна! — указка легонько качнулась перед носом пожилой дамы. — Судить об этом мы не только не можем, но и не имеем права, поскольку Николая Мельникова больше нет в живых и он ничего не скажет в свое оправдание. Был ли он причастен к аресту вашего мужа, каким образом получил вашу квартиру, честно заблуждался или наоборот, и если наоборот, то раскаялся ли после, — мы этого никогда не узнаем. Он был кем был, но если вы, Иван Николаевич, помните его честным человеком и любящим отцом, то ваше не только право, но и сыновний долг оставаться в этом убеждении.

— Спасибо, Гортензия Андреевна, — произнес Мельников тихо.

— Многое и многое останется для нас неясным в тумане прошлого, — учительница улыбнулась, — но есть один-единственный вопрос, что мы обязаны себе задать. Имеем ли мы право сломать жизнь своим детям, если ее сломали нам? Нет, отставить! Без если. Имеем ли мы право сломать жизнь своим детям?

Она замолчала. Фаина Борисовна клацнула замком ридикюля, точно такого же, как у Гортензии Андреевны, только синего, и достала сигареты. Нинель Владимировна с громким шепотом «Мам, ну ты вообще!» вырвала пачку у нее из рук.

— Ну если вы считаете, что предостеречь от опрометчивого брака называется сломать жизнь… — протянула Мельникова слащаво.

— А вы считаете, что ставить ультиматумы и прямые запреты называется предостеречь? — откликнулась Гортензия Андреевна еще слаще.

Мельников откашлялся:

— Вы верно заметили, Гортензия Андреевна, они еще дети и не знают, что для них хорошо. Не понимают, что жениться надо в своем кругу.

— Вот именно! — перебила Фаина Борисовна. — Противно с вами соглашаться, но все так. Дети жертв не должны родниться с детьми палачей, и будет очень плохо, если они поймут это слишком поздно.

Гортензия Андреевна быстро подошла к Мельникову и положила руку ему на плечо.

— Фаина Борисовна, дорогая, давайте не будем переходить на личности.

— Я и не перехожу. Я говорю в теории, в принципе не должны.

Гортензия Андреевна покачала головой:

— Что ж, а я вам скажу, если