Дом стыда - Лин Йоварт Страница 70

Лицо контролера не меняет выражения.

– Сядь на ближайший поезд, идущий обратно, как сделал бы любой другой. – Он указывает на табло над головой. – Отправляется через час. С четырнадцатой платформы.

– Мне нужно в туалет, – скулю я опять, указывая на знак в шести метрах по другую сторону поста.

Мужчина кивает в сторону туалета и, прежде чем я успеваю убежать, говорит:

– Не так быстро. Дай сюда билет. Вернешься – отдам.

Я отдаю билет и сломя голову бегу к туалету, а там смешиваюсь с толпой и по еще одной лестнице спускаюсь на Спенсер-стрит.

Тут на меня накатывает: я убила Макса, оказалась одна в Мельбурне, где никого не знаю, идти некуда, меня ищет полиция, а теперь, пожалуй, еще этот контролер… Вдобавок в середине туловища образовалась огромная дыра. Не проходите мимо! Посмотрите на уродку!

Я останавливаюсь посреди улицы, не зная, что делать и куда идти. Люди натыкаются на меня, хмурятся, ворчат.

– Чего мешаешься под ногами?

Вдруг все они превращаются в миссис Уайтхолл и Люси, обзывают словами, которыми мистер Уайтхолл называл Крисси Джонсон и которые Люси с подружками шипели мне в автобусе. «Уродина, уродина», – шепчут они. Я опускаю чемодан, зажимаю ладонями уши и кричу: «Прекратите!»

Все расступаются, обтекают меня, пялятся, но близко не подходят. Наконец, заметив добрую на вид женщину, я спрашиваю:

– Где здесь телефонная будка?

Женщина с опаской показывает на эскалатор, по которому я только что спустилась. Возвращаюсь назад, надеясь, что контролер меня не заметит, и нахожу стоящие рядом друг с другом три телефонные будки.

У меня нет ни одной монетки – только банкноты мистера Уайтхолла. Приходится идти к соседнему киоску и просить киоскера разменять крупные купюры. Он открывает кассу, но, увидев десятифунтовую банкноту, качает головой.

– Если нужна сдача с такой суммы, купи что-нибудь.

Я покупаю две банки «Кока-колы», женский журнал и пакетик соленых чипсов с уксусным вкусом.

– И всё? – спрашивает киоскер. Он достает расческу в прозрачной целлофановой упаковке. – Я заметил, что у тебя с собой двадцать фунтов. Так что тебе по карману купить чертову расческу.

Я покупаю, зато он дает мне целую горсть монет по шесть пенсов.

Первая мысль – позвонить маме. Тут я вспоминаю слова заведующей о том, что мать не хотела забирать меня обратно. Кроме того, если она узнает, что я убила Макса, наверняка сдаст меня в полицию. Я стою и смотрю на телефон в будке, пока кто-то не окрикивает:

– Ты будешь звонить или нет?

Такое чувство, что напускная храбрость перед лицом водителя грузовика и контролера полностью иссякла. Я качаю головой и отхожу в сторону. У кого попросить помощи? Тут я вспоминаю единственного человека, относившегося ко мне после того, как я забеременела, без ненависти. Вернувшись к киоску, я покупаю авторучку. Набрав номер справочного бюро, прошу сообщить номер телефона Д. и Г. Литлджон в Балларате и записываю его на обложке женского журнала. Потом звоню оператору, даю ему номер Гейл и бросаю в прорезь три монеты по шесть пенсов, надеясь, что этого хватит для оплаты разговора.

Услышав голос Гейл, я начинаю плакать и прикрываю рукой рот и трубку, чтобы никто не услышал, хотя в соседних будках никого нет. Всхлипнув пару раз, называю себя, она говорит, что сразу поняла, кто звонит, и у меня вырывается одним махом:

– Я убила человека, мой ребенок умер, мне негде жить, моя мать меня ненавидит, я не могу вернуться домой, я купила билет до Балларата, но мне пришлось наврать контролеру, чтобы он выпустил меня с вокзала, и…

– Тпру! Притормози и успокойся. На каком ты вокзале? Где ты?

Я набираю в легкие воздуха, но в трубке начинает пищать – у меня заканчивается время, я снова реву, Гейл кричит: «Где ты? Сунь деньги в автомат! Быстро!» Я вставляю в щель два шиллинга и хочу сказать: «На вокзале “Спенсер-стрит”», как вдруг слышу приглушенный плач ребенка. Дыра в животе начинает гореть огнем. Я знаю, что плачет ребенок Гейл, а мой ребенок умер и гниет в земле. В голову вдруг приходит дикая мысль: не ребенок ли это ее отца? Хотя я знаю, что она вышла замуж за Джеффа, не могу удержаться: «Это ребенок мистера Уайтхолла плачет?» – «Что за бред ты несешь? – говорит Гейл и повторяет вопрос: – Где ты?» Я наконец объясняю, что нахожусь на вокзале «Спенсер-стрит», она говорит: «Сядь на поезд и приезжай в Балларат». Я говорю, что не могу; она говорит, что другого выхода нет; я говорю, что мама не хочет меня видеть; она обещает помочь, говорит: пойди узнай, в какое время отправляются поезда, я тебя сама встречу. Я вешаю трубку, забираю монетку в шесть пенсов, выпавшую из автомата, нахожу расписание поездов, звоню оператору, даю им номер телефона Гейл, бросаю в прорезь еще несколько монет и сообщаю Гейл время прибытия поезда. Она говорит: хорошо, купи новый билет. Сама не знаю, как покупаю его, добираюсь до платформы № 14 и вместе с чемоданом, бумажным пакетом и дырой в животе сажусь на поезд. В Балларате меня ждет Гейл с ребенком, она говорит, что ребенку давно пора спать, из-за чего ее дочь орет как резаная. Гейл добродушно смеется, но в дыре бушует пламя, обжигающее мои внутренности, я тоже начинаю плакать, мои руки тянутся к ребенку, в груди щекочет. В машине Гейл дает мне подержать дочь, мне одновременно хочется выбросить ребенка в окно и никогда не выпускать его из рук. Гейл просит положить младенца в колыбель под ногами, но мне кажется, что девочку куда надежнее держать в крепких объятиях. Я пытаюсь отогнать навязчивую мысль о том, чтобы выбросить ее в окно, девочка перестает плакать, я поглаживаю маленький лоб пальцем, Гейл говорит, что у меня волшебное прикосновение, а я тем временем думаю, до какой степени разложился в могиле труп ребенка мистера Уайтхолла. По пути я рассказываю Гейл о смерти ребенка, о том, как я бросила Макса умирать; она только кивает и повторяет, что я не сделала ничего плохого. Мы неожиданно подъезжаем к ее дому, и она говорит, что позвонит моей матери. Я снова начинаю рыдать, прошу не звонить, умоляю позволить мне переночевать у нее; Гейл хмурится, обещает подождать со звонком до завтра. Я говорю: если она ей сейчас позвонит, я брошусь под поезд.

Элеонора

1973 год

– Боюсь, она не выйдет.

Едва Элеонора нажала