Другие американцы - Лайла Лалами Страница 64

Я так давно не слышала, как Майлз смеется, что хохот мальчишек очень меня обрадовал, я захихикала вместе с ними.

– А что в этом смешного? – спросила я.

– Ничего, мам, – ответил Майлз.

Что ж, хотя бы он снова называет меня мамой. Это было уже что-то, хоть он по-прежнему держался отстраненно и не хотел объяснять мне смысл шутки. Тринадцать лет я провела рядом с ним, и было бы мучительно обнаружить, что я не в состоянии пробить новый щит, которым он отгородился от меня. Я ковыряла курицу в тарелке и ждала, что Рэй что-нибудь скажет, но он только медленно и многозначительно покачал головой.

Позже тем же вечером, когда мы ложились спать, я спросила, что он думает про Брэндона.

– Все люди разные, – сказал он. У мужа была раздражающая привычка прибегать к народной мудрости, когда он не знал, что сказать.

Что бы случилось, если бы я сказала ему, что Брэндон был не просто другом Майлзу? Несколько лет назад Рэй перестал общаться с двоюродной сестрой из Нью-Йорка после того, как она переехала к своей девушке. Хотя он всегда отрицал, что не общается с ней по этой причине.

– Просто она сильно изменилась после того, как поступила в аспирантуру, – объяснял он. – Вот и все.

А теперь он притворяется, что не замечает того, что у него прямо под носом, и это казалось довольно странным, ведь он – такой внимательный отец. Это заставило меня усомниться в своей правоте. Возможно, и не на что обращать внимание? Может быть, я придаю слишком большое значение мелочам. Майлз счастлив, насколько я могу судить. Разве что-то еще имело значение?

На следующий день я пришла на работу совершенно измотанной из-за недосыпа. Я выпила большую чашку кофе в комнате для совещаний и попыталась сосредоточиться на ежедневных отчетах.

Васко был в прекрасном настроении. Пресса положительно писала о работе полиции в связи со спасением брошенного ребенка, и, похоже, инцидент с Боуденом больше никого не интересовал. Когда мы выходили из конференц-зала, он спросил меня, какие подвижки в деле со сбитым человеком. Я правдиво ответила ему, что не могу найти веских доказательств, что это предумышленное убийство, и что расследовать это дело как убийство не получается.

– Вот и прекрасно, – обрадовался он. – Пора двигаться дальше.

Я вернулась к столу, ответила на несколько электронных писем и попыталась разобраться с документами. В кабинете Мёрфи, дальше по коридору, завизжала эспрессо-машина. Заметил ли он что-нибудь в поведении мальчиков? Если и заметил, то не подал виду. Когда утром мы столкнулись в комнате отдыха, он приветливо улыбнулся, но не заговорил со мной. Я уже собиралась поехать пообедать в «Сабвей», но тут мне позвонили из приемной и сообщили, что кто-то хочет поговорить со мной о деле Геррауи. Свидетель. После того, как почти месяц назад я дала объявление в газете и расклеила постеры по всему городу, десятки человек нам позвонили, но все эти звонки оказались бесполезными, да и в любом случае дело можно было уже считать закрытым. Поэтому я спустилась в приемную в раздраженном состоянии, почти не сомневаясь, что это будет очередной бессмысленный разговор. Пустая трата времени. Мистер Асевес встал так резко, что его шляпа упала с колен. Он поднял ее левой рукой, а правую протянул мне. Рядом с ним сидела миниатюрная женщина, которая представилась его женой.

– Я могу переводить то, что он говорит, – предложила она.

– В этом нет необходимости, – сказала я. – В нашем отделении есть люди, которые говорят по-испански.

Мой ответ их, похоже, разочаровал. Думаю, им не хотелось разлучаться. Я пригласила мистера Асевеса в допросную, он заковылял за мной с таким выражением лица, будто его вели на виселицу.

Эфраин

Мы сидели в маленькой серой комнате с задернутыми шторами на окнах. Еще там был специальный магнитофон, на который все записывалось, из-за чего я очень нервничал, но помощник шерифа, которого позвали переводить то, что я говорю, – жутковатый чувак с вьющимися волосами и брекетами на зубах – сказал, что это нормально.

– El protocolo[47], – сказал он и спросил, не хочу ли я воды или кофе.

Я отказался. Мне не терпелось поскорей покончить с этим, описать то, что я видел той ночью, и уйти. Поэтому я рассказал все, что помнил.

– Я ехал на велосипеде по Шестьдесят второму шоссе, возвращался домой после работы, и тут с заднего колеса соскочила цепь.

Я рассказывал детективу Коулман, которая сидела напротив, но приходилось делать паузы и ждать, пока помощник шерифа переведет.

Странный способ рассказать историю: делаешь паузы после каждой фразы, ждешь, когда ее переведут на другой язык. Хотя с таким неспешным темпом мне было легче вспомнить все детали. В каком-то смысле я был даже рад, что шла запись, потому что, как только мои слова запишутся на пленку, я смогу наконец их забыть. Именно этого я и хотел. Позабыть обо всем этом. Я больше не мог выносить постоянного присутствия Герреро в моей жизни, и так же последние несколько недель на меня давило молчание Мариселы. Хоть жена больше и не говорила со мной о несчастном случае, я знал, что она хочет, чтобы я все рассказал полиции, и было невыносимо улавливать в ее глазах разочарование, день за днем. Мне хотелось, чтобы все стало как прежде.

Как только я закончил рассказ, детектив заставила меня рассказать его сначала, только на этот раз она постоянно перебивала, задавала вопросы, как будто хотела меня запутать, ну или так мне показалось, потому что тон ее был довольно воинственный.

– Так, вы ехали на восток или на запад по Шестьдесят второму шоссе?

– На восток, – ответил я.

– Далеко вы были от перекрестка, когда остановились?

– В тридцати метрах. Может быть, в сорока.

– И что случилось после того, как машина сбила мистера Геррауи?

– Машина повернула налево, на Чемеуэви, а человек скатился с капота и упал на тротуар.

– Вы не пытались ему помочь?

– Он не двигался, – сказал я, обернувшись к переводчику за поддержкой. – Он совсем не двигался. Я решил, что он мертв.

– Вы сказали, что несчастный случай произошел ровно в полдесятого. Откуда вы знаете, который был час? Часов, как я вижу, вы не носите.

– Не ношу. Но я ухожу с работы около девяти и обычно к десяти прихожу домой. Перекресток находится где-то на полпути между работой