Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова Страница 60

пылинку на унитазе вполне можно получить люлей, Ирина перекатывала в голове великую мысль Владимира Ильича Ленина, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Раньше она понимала ее в практическом ключе, что надо соблюдать законы, уступать старшим место в троллейбусе, работать и зарабатывать себе на жизнь. Но, вероятно, Ленин имел в виду не только это. Более тонкое взаимодействие, влияние людей друг на друга. Обмен идеями, идеалами, постулатами. Все это происходит не только и не столько с помощью слов, а на более тонком, почти бессознательном уровне, так что ты, когда что-то делаешь, не понимаешь, что это не только твой собственный выбор, а во многом результат влияния среды, в которой ты живешь.

Взять ее саму. Разве она понимала, что творит лютую дичь, встречаясь с женатым? Ни одной секунды. Иногда мелькали какие-то проблески в сознании, что так делать нехорошо, но идея, что женщина должна выйти замуж любой ценой, быстро их тушила. Если бы она росла в другой среде, то, может быть, задумалась бы, но когда тебе по сто раз на дню повторяют «а то никто замуж не возьмет» таким тоном, каким хороший инквизитор сулит еретикам геенну огненную, тут уж не до тонкостей морали.

Это не повод выдать себе индульгенцию, грех так и останется на ее совести, но вдруг Мельников-старший тоже пребывал во власти идей, навязанных ему средой, где он вырос и сформировался? Вдруг он искренне считал, что изобличает врага? Потом ему дали квартиру этого врага, так не на улице же уважаемому чекисту жить. Просто совпало так. Или он потом, уже после суда, попросил ордер именно на эту квартиру, потому что она ему понравилась.

Почему, в конце концов, следователь не может поселиться в жилище разоблаченного им преступника? Площадь освободилась в полном соответствии с законом, так не пропадать же ей!

Люди все разные, и не подвержены влиянию только конченые психопаты. Здоровые граждане все воздействуют друг на друга, когда хорошо, а когда и не очень. Главное, далеко не все люди дают себе труд объективно и хладнокровно осмысливать реальность. Кто-то хватается за четкую и схематическую картинку, заслоняясь ею, как занавесом, от окружающей действительности, кто-то доверяется вышестоящему, видя в нем наставника и полубога, кто-то живет одним днем. Все по-разному реагируют, и это еще не делает их негодяями.

Так и Мельников, может быть, использовал для психологической защиты всего понемножку. Верил в победу коммунизма, к которому человечество движется чеканным шагом и который, безусловно, является единственной нормальной формой существования общества, доверял своему руководству и считал товарища Сталина истиной в последней инстанции. Он был хорошим человеком, который поступал хорошо для своего времени и для среды, в которой он находился. Оправдывает ли это его? Наверное, нет. Но разве хорошие люди никогда не заблуждаются?

Взрослый человек обычно способен отличить зло от добра. Не всегда это легко сделать, но обычно получается. Зло делать не хочется, но если убедить себя, что это зло — меньшее, то все в порядке.

И если подумать, кто не попадал в ловушку меньшего зла?

Тут пустопорожние размышления прервал дверной звонок. Пришли Гортензия Андреевна с банками и кровожадным намерением добить оставшиеся яблоки и мама с новой порцией точных научных данных от тети Светы.

— Жаль, конечно, что внуков увели культурно развиваться, но, с другой стороны, никто не помешает нам спокойно поговорить, — сказала мама.

— И разделаться наконец с Мельниковским подарком, — Гортензия Андреевна зловеще потрясла авоськой с банками.

Ирина не успела оглянуться, как оказалась сидящей перед тазом яблок с ножом в руках. Ей поручили самую примитивную работу — чистить и нарезать дольками.

— Слушайте, а мы ведь можем устроить настоящий суд! — воскликнула Гортензия Андреевна. — Ирочка судья, мы с вами народные заседатели. Правда, вам, Мария Васильевна, еще придется взять на себя роли адвоката и прокурора.

— Гособвинителя, — буркнула Ирина.

— Пусть так. Мне кажется, получится полноценное заседание.

— Ага, только сначала спустим в унитаз принцип непосредственности.

Мама приподняла бровь:

— В каком смысле, Ира?

— Суд может опираться только на те доказательства, которые исследовал лично. С чужих слов судить нельзя.

— Ну, извините, — мама картинно развела руками.

— С другой стороны, я доверяю тебе как самой себе, так что можно считать, что я видела доказательства собственными глазами.

— Только я, Ирочка, их тоже не видела. Вся информация со слов Светы и ее коллег.

— А ну и ладно. — Ирине наконец удалось срезать кожуру тончайшим слоем и одной струйкой с особо верткого яблочка. — Только примем сразу, что наш приговор не будет иметь законной силы, и давайте судить. Слушаем вас, товарищ обвинитель.

Мама достала из сумочки потрепанный блокнот и, сверяясь с записями, начала обстоятельный доклад.

Итак, Николаев был задержан на месте преступления, сразу опознан многими сотрудниками Смольного, знавшими его лично, кроме того, при нем находился партбилет. Тем не менее в правительственном сообщении, помещенном во всех газетах, написали, что убийца подослан врагами рабочего класса и личность его выясняется. Остается только гадать о причине такой скрытности. Умолчали, чтобы позже ничем не стеснять себя в версиях, или проявили деликатное уважение к закону, памятуя, что никто не может быть признан виновным иначе, чем по приговору суда? Так или иначе, но личность убийцы не вызывала сомнений. Его нашли на месте преступления с оружием в руках (или почти в руках, пистолет выпал, когда Николаев потерял сознание, но находился в непосредственной близости от него), были свидетели, наблюдавшие момент выстрела собственными глазами, да и сам Николаев никогда не отрицал, что стрелял именно он.

При обыске у него дома обнаружили дневники, где он прямо винил Сергея Мироновича во всех своих жизненных неудачах, и план убийства Кирова, исполненный его собственной рукой. Причем никаких закрытых сведений, которые Николаев мог бы получить только от товарищей по терроризму, в его записях не содержалось.

Версию о психопате-одиночке косвенно подтверждала и довольно красноречивая биография Николаева. Он родился болезненным ребенком, со слов матери, до одиннадцати лет не ходил, потом как-то выправился, но все же к службе в армии оказался негоден, не прошел медкомиссию. Как многие болезненные дети, Николаев любил читать, уважал книгу и в целом, видимо, был довольно образованным человеком