Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев Страница 57

за выражение? Или променяла бы свое богатство и честь на пару золотых сережек? Закон предусматривает за взятку арест, конфискацию имущества. И Васильева об этом знает… – Он приумолк, как-то виновато взглянул на следователя и добавил: – Извините, конечно. Может, я рассуждаю совсем не как бывший работник милиции, но это мое личное мнение. И я его никому не навязываю.

Молодой главврач, который до сих пор, казалось, проявлял мало интереса ко всему, о чем говорилось на заседании, и сидел, лишь подчиняясь механически общему духу и настроению, точно флюгер, приводимый в движение дуновением ветра, неожиданно вмешался в разгововор:

– Совершенно с вами согласен, Иван Тимофеевич! Со своей стороны, я хотел бы добавить вот что: помните, в позапрошлом году мы организовали сбор средств в пользу борющегося Вьетнама? Полина Ивановна тогда внесла двести рублей. Об этом еще писали в районной газете. И будь она одержима этими, как их… золотыми серьгами, то разве не могла бы купить их на те же самые двести рублей?

– Нашли восьмое чудо света – двести рублей! – сыронизировал директор школы Халилов, вступая в разговор. – Да я мог бы привести примеры, когда Полина Ивановна оказывала безвозмездную материальную помощь учащимся из малообеспеченных семей. Причем не раз и тоже на кругленькую сумму. В общем, я стою на том: это навет.

– Ну, вот. Кажется, и началось растаскивание песчинок, – тихонько шепнул Ахмеров сидевшему рядом участковому, заставив его улыбнуться.

Перед началом заседания он усомнился было в намерении подвергнуть письма и все, что с ними связано, гласности, на что Миронов шутливо заметил:

– А ты знаешь, что ответил мудрый Бирбале – советник падишаха Акбара, когда его спросили, как разделить сахарный песок и песок пустыни, если они смешались и нет возможности растворить смесь в воде? Он велел рассыпать смесь близ муравейника: муравьи растащат сахар, а песок останется.

Сейчас, послушав и этого бывшего участкового инспектора, и молодого врача, и учителя, которые в самом деле знали Васильеву лучше, чем он, и не просто знали, а искренне уважали и в силу этого жаждали справедливого к ней решения, Ахмеров почувствовал, как велика ответственность, которую он взял на себя. Он даже ощутил нечто вроде холодной робости перед твердостью и напористостью этих людей, разных, быть может, во всем, но уверенных в одном: в невиновности своего товарища.

– Я готов, готов поручиться… – уже заканчивал свое выступление директор, и тут произошло то, чем следователь был немало удивлен, – неожиданно вмешался Шамаев.

– Извините, товарищи, – сказал он, не скрывая своего раздражения. – Вы говорите так, словно перед нами сидит не следователь прокуратуры, а попечитель института благородных девиц. Полина Ивановна – хороший человек, и мы все ее уважаем. Но Ахмету Шариповичу, если я правильно понимаю, нужны факты, конкретные факты, которые позволили бы ему принять конкретное решение. А оттого, что мы бесконечно будем повторять: «Халва, халва…» – ни у него, ни у нас во рту слаще не станет.

Он с любопытством посмотрел на следователя – как тот среагирует на его слова, – и, уловив пристальный взгляд, добавил уже небрежно:

– Что же касается всяких там пожертвований, то Ахмета Шариповича этим не удивишь. Вероятно, в его практике было немало и таких случаев, когда добытые преступным путем деньги отводились на благотворительные цели…

Да, Шамаев явно и с умыслом перегибал. Но об этом знал сейчас лишь он, следователь, да еще мог догадываться Миронов. Остальные усматривали в словах председателя сельсовета досадную поспешность, вызванную плохим его настроением, душевной неуравновешенностью или еще чем-либо.

Так это было или нет, но директор школы Халилов, которого бесцеремонно прервал Шамаев, повернулся к нему и бросил недовольно:

– Оставьте, Прохор Ильич. Вечно вы со своими мрачными прогнозами…

Шамаев хотел что-то ответить, но его опередил главврач:

– Скажите, Ахмет Шарипович, только начистоту: верите ли вы, что удастся докопаться, каким образом серьги оказались в доме Васильевой, если у вас даже появится убеждение в абсолютной непогрешимости этой женщины? Ведь Уварова, от которой исходит обвинение, умерла. И времени прошло немало…

Ахмеров задумчиво пригладил волосы и, ощутив где-то в груди прилив свежих сил, которые часто вселяют в человека уверенность в самых казалось бы даже безысходных ситуациях, сказал:

– Думаю, удастся.

Директор школы, который все еще не мог успокоиться, заговорил снова.

– Спорим о каких-то серьгах, усопших душах, деньгах, добытых преступным путем… А вообще-то, существует ли какая гарантия, что кто-то из нас, здесь присутствующих, не станет завтра жертвой клеветы? Нет, в самом деле, где, в чем такая гарантия? В законе? Но чтобы обратиться к закону, надо уметь доказывать свою правоту. А это, как мы убедились, не всегда легко! И получается: клеветник может сдавить горло любому из нас. – Он покачал головой и горько усмехнулся: – Смотрел я как-то фильм. Там одного следователя прокуратуры свои же коллеги упрятали за решетку. По подозрению в получении взятки, кажется. А основанием для подозрения была чистейшая клевета! По-моему, фильм так и называется – «Свой»…

Вопросы, поставленные Халиловым в сплетении живых размышлений, не имели точного адресата, но Ахмеров понял: отвечать на них надо ему, человеку, представляющему закон, тот самый закон, в силе которого только что посмели усомниться.

– Клевета, – сказал он, поднимаясь с места, – окончательно умрет тогда, когда умрут пороки общества. А общество – это мы все, вместе взятые. И коль скоро клевета возникает именно в обществе, которое мы представляем, то о ней нельзя говорить абстрактно, упрощенно, как это мы привыкли делать. Да, клевета – это ложь. Но когда начинаешь разбираться в этой лжи, то нередко оказывается, что в основе ее лежат наши же просчеты, ошибки, а иногда и просто легкомыслие… Кстати, в фильме, о котором упоминалось, следователь по существу стал жертвой собственной же доверчивости и неосмотрительности: без расписки возвратил родственникам обвиняемого изъятые во время следствия деньги. Впрочем, нам незачем обращаться к кино. Возьмите ту же историю с Васильевой. Разве не знала она, что заявления с сообщениями о преступлениях подлежат передаче в следственные органы? Знала, конечно! И поступи она так сразу, наверняка не оказалось бы в ее доме этих сомнительных сережек. Да что там промахи и просчеты. Даже доброе дело, благодеяние, если оно имеет непрочную основу, клеветник готов повернуть в свою пользу. Отсюда вывод: нет лучшей гарантии от посягательства клеветника, чем точное соблюдение закона, установленного порядка. И они не подведут никогда. Если даже кто-то незаслуженно измазал дегтем ваши ворота…

– Оно, конечно, так, товарищ следователь, – по-стариковски придирчиво сказал Феофанов. – Да только дело уж больно затянулось. Неприглядно как-то получается. Тракториста, к примеру, если он содержит