Тени южной ночи - Татьяна Витальевна Устинова Страница 54

— Вы из столицы, Николя? Наши знают, что вы здесь?

— Из обеих столиц. Честно признаться, никого не извещал, надеялся первым делом вас увидеть, Марья Александровна. Семен сказал, что вы в саду, я отправил его доложить князю и княгине, а сам… вот перед вами!..

Мари смотрела старому и милому другу в лицо, словно не могла наглядеться.

— Как долго мы вас ждали!

— Всего два месяца, Мари.

— Получили назначение и чин?

Столыпин поклонился. Он тоже сиял, как новенький золотой.

Зная, что ведет себя не слишком почтительно и примерно, он все же подхватил руку княжны и поцеловал душистую кожу над перчаткой.

Она отдернула руку и погрозила ему, чтоб не смел.

— Ах, что же мы стоим, нужно приказать самовар, угощение, вам умыться с дороги…

— Не беспокойтесь, Мари, я доложусь вашему батюшке, заеду к себе и вечером буду вновь с рассказами.

— У вас на квартире нынче никого, — сказала Мари. — Мишель отозван в дело.

Столыпин кивнул, сияние на лице стало чуть менее заметным.

— У нас множество новостей, — продолжала Мари, — и… не слишком приятных.

— Ваши матушка и батюшка в добром здравии?

— Слава богу. Однако Мишелю грозит крепость и обвинение в ужасном убийстве.

Столыпин молчал.

— Вы же знаете, что глупый Лупеску был застрелен у себя в саду? Так вот, военный комендант считает, что застрелил Мишель! Папа сделал все, чтобы на время удалить его из Пятигорска, и друзья не верят, что поручик Лермат способен на такую низость. Вы поможете, Николя?.. Вы сделаете все, что в ваших силах?..

Столыпин молчал.

Мари сделала шаг назад и посмотрела ему в лицо.

Он отдала бы, пожалуй, многое, чтобы прочесть на этом лице то, чего ей так бы хотелось, — внимание, сочувствие, негодование и готовность сию же минуту кинуться на помощь Мишелю!

Но Столыпин просто внимательно слушал.

Возникла неловкая пауза, которую прервал Николя:

— Прошу меня извинить, княжна, мне нужно предстать перед вашим батюшкой.

— Но при родных мы не сможем поговорить…

— Прошу извинить.

И стремительно ушел в дом.

Мари ничего не поняла.

Николя — домашнее имя Нико — был первым другом и сообщником молодых князей Васильчиковых. Годами постарше он на равных дружил с братом Александром и взял на себя роль рыцаря Мари — даже на детские балы заезжал, хотя по возрасту и положению вполне мог избежать такой повинности!

Он дружил и с семьей Лерматов, приходясь им дальним родственником, почитал бабушку Елизавету Арсентьевну как свою собственную и первом делом, будучи проездом в Москве, всегда заезжал на поклон к старушке.

Здесь, в Пятигорске, он делил с Мишелем кров и стол и даже иногда передавал Мари смешные стихи Лермата, писанные вечно на каких-то клочках специально для нее!..

…В чем причина нынешнего равнодушия? И словно бы даже холодности к другу?..

Не может быть, чтобы Нико уверился в виновности Мишеля, Господи помилуй!..

— Дуняша, побеги доложи мама́, что господин Столыпин приехал.

Горничная помчалась выполнять приказание, а княжна отправилась в кабинет отца.

Постучав и получив позволение войти, она обогнула вскочившего при ее появлении Столыпина, подошла к отцу и поцеловала в жесткую, колючую щеку.

— Вот и твой chevalier (рыцарь) вернулся и, je crois (кажется), вполне благополучно. Что тебе, Маша?..

— Папа, расскажите ему о Мишеле и глупом Лупеску.

— Ишь ты, — фыркнул князь. — Какая быстрая!.. Всему свой черед.

— Тогда я сама. Мишель сейчас в деле, в самом пекле, а его даже подать на награду не могут, потому что он под угрозой ареста и крепости!

— Кто это тебе натвердил? Брат?

— Нико, мы должны помочь Мишелю.

— Я сделаю все, что в моих силах, Мари, вот… с позволения князя.

— Но вы не знаете подробностей!..

— Зато ты знаешь! — поддразнил князь. — Ступай, Маша, после переговорите, за ужином. У нас с Николаем важный разговор, барышням не предназначенный.

Мари дернула плечом — она умела очень выразительно дергать плечом, — и вышла в прохладную залу.

Неизвестно, как мама́ удавалось, но в доме Васильчиковых в любой солнцепек было свежо и прохладно, а в стужу и непогоду тепло и светло.

Мари подумала, как поступить, а потом села в засаду — расположилась так, чтоб выходящий из кабинета Нико уж никак бы ее не минул.

У отца Столыпин пробыл что-то долго.

Мари сначала сидела очень внимательная и готовая к беседе. Потом принялась считать темные плашки на паркете, потом зевнула и сосчитала светлые, а после все же сбегала в библиотеку, схватила первый попавшийся том и вернулась в засаду.

В томе оказались Saturae Horatii (Сатиры Горация), лучше б и не бегала!

Вспомнился строгий учитель латыни — отец требовал, чтоб дочь бегло читала на латыни. На замечание матери, что сочинения классиков можно прочесть и по-французски, и по-немецки, отец разгорячился и ответил, что читать надобно то, что великими писано, а не то, что французишки у них разобрали да по-своему истолковали.

Мари знала латынь, но над классиками всегда скучала.

Но делать нечего, раз уж весь паркет сочтен, пришлось вспоминать латынь.

Незаметно для себя княжна так увлеклась, что почти пропустила Столыпина.

— Гораций! — удивился Нико.

— Слишком много воды утекло с вашего отъезда. Вот, полюбила древних. А вы и не знали. — Она положила тяжелый волюм на стол. — Выйдемте, мне нужно сказать с вами два слова.

Они спустились с крыльца и пошли, как всегда ходили — вправо, обходя сад по часовой стрелке.

Вечерело, но пятигорская жара еще держалась за раскаленную, сбитую в камень землю.

Некоторое время шли молча, а потом Мари заговорила:

— Папа вам все рассказал?

— Он писал ко мне с быстрой почтой.

— Так вы все знаете!

— Отчасти, Мари.

— Мы должны помочь Мишелю. Он благородный человек и не убивал этого глупого Лупеску!.. Нико, вы офицер, вы все понимаете и умеете. Спасите Мишеля.

— Мари, я сделаю все, что в моих силах.

Она остановилась:

— Но вы не так это говорите, — произнесла она с отчаянием. — Вы… говорите, как будто вам… ca vous est egal (все равно)! Вы же не можете верить в бредни Юлии и ее свиты!

— Какой свиты?

— Той, в которой она сама, эта мерзкая Адель де Мариньи, ее муж и господин де Гелль!

Столыпин, слегка улыбавшийся ее горячности, вдруг посерьезнел:

— А господин де Гелль с которого боку пришелся? Qu'a-t-il a voir la-dedans? (Он тут при чем?)

— Да вот ведь и выходит, что ничего вы не знаете!.. Они все там были, как раз за несколько минут до рокового выстрела. И госпожа де Мариньи, и господин де Гелль! Потом уехали,