Марионетка - Николай Владимирович Андреев Страница 5

– А тебе всю ночь их в машине ждать! Ну-ну.

Матвеев засмеялся. Посоветовав Головину идти работать на завод, подвинул к себе тарелку с овощным салатом и взялся за вилку.

Через полчаса Самсон появился еще раз. С озабоченным видом быстрым шагом прошагал до боковой двери и скрылся за ней.

А буквально через несколько минут в ресторан ворвался отряд ОМОНа.

Опрокидывая попадавшиеся на пути стулья, бойцы первым делом бросились в кабинеты. Затем обследовали подсобные помещения и только после этого принялись проверять документы у тех, кто находился в общем зале.

Показывая свое удостоверение и отвечая на вопросы омоновцев, Матвеев краем глаза успел заметить, как из кабинета, откуда только что вышел Самсон, выволокли, заломив руки за спину, какого-то здорового парня.

– Тяж! – глядя на здоровяка, прошептал одними губами Головин и низко опустил голову».

27 февраля

На этот раз Полина была в длинной шерстяной юбке и изящной кофточке. Она вышла на середину комнаты и, приподнявшись на цыпочки, с интересом осмотрелась по сторонам.

Отметив, что ничего с момента ее последнего прихода не изменилось, она перевела взгляд на Романова и, капризно сжав губы, попросила не томить.

– Ну, показывайте же, я жду!

Растягивая удовольствие от встречи, Романов нарочито неспешно сел на диван.

– Как ваше здоровье? Как дела? – посмотрев Полине прямо в лицо, поинтересовался он. – А у меня всё хорошо, спасибо.

– Ой, извините! Скажите, как ваши дела? – воскликнула Полина. И тут же засмеялась, поняв, что задала вопрос, ответ на который уже прозвучал.

Романов довольно кивнул. Положил ногу на ногу и задал еще один вопрос:

– Почему вы всё время улыбаетесь?

Полина на мгновенье задумалась. Пожала плечами и, сцепив руки за спиной, медленно прошлась по комнате.

– Не знаю… Наверное, оттого, что я долгое время занималась танцами. В ансамбле от нас постоянно требовали улыбаться даже во время репетиций. Вот, видимо, с тех пор улыбка ко мне и приклеилась.

– Понятно, – вздохнул Романов.

Тяжело встав с дивана, он поправил брюки. Сказал, кивнув на стол, что рукопись в папке.

Полина быстро подошла к столу. Вытащила из бумажной папки отпечатанные листы и, сев на стул, принялась за чтение.

Романов подошел к окну. Скрестил руки на груди и, раскачиваясь взад-вперед, принялся наблюдать за тем, как во дворе дома мальчишки играли в хоккей.

Романов не любил хоккей. И тем не менее, наблюдая за ходом бестолковой, по его мнению, игры, он пришел к мысли о том, что в будущем любого человека нет ничего такого, ради чего стоило бы торопиться взрослеть, поскольку взрослость – не что иное, как время несбывшихся детских надежд.

С этой мыслью Романов задернул занавеску. Отошел от окна и, встав у Полины за спиной, спросил:

– Ну как, много прочитали?

Полина подняла голову. С любопытством посмотрев на него, спросила, за что он не любит танцовщиц.

– Кто не любит? – удивился Романов. – Я?

– Ну да! Иначе, я думаю, вы бы не написали… – она наклонилась над рукописью и, отыскав глазами нужное место, процитировала: – «Захмелевший Матвеев во все глаза глядел на сцену и не мог понять, что это такое: танец или стриптиз. Почти обнаженные девицы с одинаковыми прическами и цветом волос высоко задирали ноги, громко визжали и то и дело показывали публике голые…». Ну что это, в самом деле?

– А что, вы считаете, этих девиц можно назвать танцовщицами?

– Конечно! – горячо произнесла Полина. – Возьмите, к примеру, Бориса Моисеева. Его тоже трудно назвать танцором в классическом понимании этого слова, однако, скажите, у кого повернется язык утверждать, что его шоу не являются искусством?

– У меня повернется! По-моему, его танцы хороши лишь тем, что во время их исполнения он не поет. Шучу, конечно. Но если говорить серьезно, для меня разница между профессиональным танцором и вашим Моисеевым такая же, как между начинающим музыкантом, срывающим овации после исполнения красивой пьески, и маэстро-виртуозом.

Полина выпрямилась и, поджав губы, обиженно произнесла:

– Вы рассуждаете как дилетант! Я полжизни танцевала… Да что там я! Я знаю людей – танцоров от Бога, которые отдали бы душу только за то, чтобы достичь половины того, чего добился Моисеев… Это большой артист! Что же касается танцовщиц варьете, то у каждой из них за плечами профессиональная подготовка и богатый опыт выступлений на сцене. Кроме того, все они выдержали большой конкурс…

– У кого ноги длиннее.

– Да! Представьте себе, и это тоже! Кроме мастерства, они, между прочим, еще должны соответствовать определенным стандартам.

– Каким?

– Быть не маленькими, то есть не ниже ста семидесяти пяти сантиметров, и одновременно не очень высокими.

– Ага, – задумался Романов, – дайте-ка, я тут исправлю.

Он взял из рук Полины рукопись и после слов «почти обнаженные девицы» вставил фразу: «одного роста».

– Так, что у нас получилось? – пробормотал он, внеся изменение в текст. «Почти обнаженные девицы одного роста, с одинаковыми прическами и цветом волос высоко задирали ноги», ну и так далее.

– Да, кстати! – внезапно вспомнила Полина. – Почему у вас в рассказе Юра Головин пьет?

– А почему бы ему не пить?

– Ну как же? Он же за рулем.

Романов пренебрежительно махнул рукой. Сказал, что за десять лет, что водит машину, еще ни разу не встречал водителя «Мерседеса» абсолютно трезвым.

Полина хотела возразить, но передумала:

– Впрочем, это не принципиально.

Романов согласился: да, не принципиально. После чего отложил рукопись в сторону и предложил гостье чай.

Сев за кухонный стол, Полина снова взялась за рукопись. Прочитала несколько строчек и, отложив ее в сторону, пожаловалась на плохое освещение.

– Ничего не разберу!

– Давайте я сам. – Романов вытер руки кухонным полотенцем и, отодвинув табурет, сел рядом. – На каком месте вы остановились?

– На том, где омоновцы арестовали Тяжа.

Романов взял рукопись. Смахнул с листа попавшую под руки крошку и, набрав в рот воздуха, принялся за чтение.

«Прошло около двух лет.

Просидев три часа в мэрии на заседании комиссии по подготовке празднования Первомая, Матвеев вышел на остановку. Не успел он поднять руку, чтобы остановить проезжавшее мимо такси, как перед ним, сделав крутой поворот, притормозил черный „Мерседес“ с тремя шестерками на регистрационном номере. Из кресла водителя вылез Юрий Головин. Не обращая внимания на притихшую при его появлении толпу пассажиров, он с серьезным лицом обошел машину, открыл перед Матвеевым боковую дверь и, согнувшись в легком поклоне, произнес:

– Извините за опоздание, сэр. Прошу вас, сэр.

– Спасибо, бой.

Сделав замечание Головину за грязное пятнышко на лобовом стекле, Матвеев сел на переднее сиденье и громко, так, чтобы все