Восхождение - Николас Биндж Страница 5

И все же я не могу не винить себя в гибели Гарольда. Тридцать лет, вплоть до моего появления, он вел тихую, хоть и омрачаемую приступами шизофрении жизнь. Поппи убеждает меня: я позволил брату обрести свободу. Возможно, он и сам похоронил себя задолго до смерти, а когда я забрал письма – его исповедь, – Гарольд наконец получил возможность и в самом деле покинуть наш мир.

Я перечитал письма сотни раз. Это невероятная повесть, и за ее подлинность поручиться невозможно. Некоторые из упомянутых в ней персонажей действительно существовали, о других я не нашел ни единого упоминания. Не могу комментировать изложенные Гарольдом события и не стану их кратко обобщать – мне не хватит специальных научных знаний. Спокойно признаю: случившееся с братом находится за пределами моего понимания.

Я связался с мужем Поппи – он владеет независимым издательством в районе Оксфорда. Уговаривать его долго не пришлось: сперва он рассматривал свои услуги как дружеское одолжение для меня и для Поппи, однако затем проникся. Всего через несколько месяцев он помог нам свести в хронологическом порядке содержание всех писем, и мы пришли к выводу, что общественность имеет право знать изложенную в них историю.

Возможно, мой брат просто-напросто тронулся. Возможно, его свела с ума работа, и письма – всего лишь плод больного воображения.

Но… кто знает?

Ведь если рассказ Гарольда – чистая правда, если хотя бы часть описанных событий действительно имела место, то письма представляют собой важнейшее тому свидетельство.

Бенджамин Танмор

Уиндермир

Июль 2020 года

Вторник, 22 января 1991 г

Вечер

[–] [1]

Дорогая моя Харриет!

Прости меня, отец мой, ибо согрешил я.

Знакомы ли тебе эти слова, Хэтти? Сильно сомневаюсь, что Бен привлекал к ним твое внимание. Он ведь в жизни не был верующим, однако, когда твой дедушка водил нас в детстве в церковь по воскресеньям, Бен часто указывал на узкий шкаф в углу.

– Нужно исповедоваться, – важно говорил он, – тогда обретешь спасение.

Общаться со священником было непросто. Спасение – не та материя, которую легко осознать ребенку. Я лично не верю, что мы рождаемся грешниками. Лишь со временем мы начинаем понимать, что есть грех. Помню, как сидел в тесном темном ящике, выискивая в памяти хоть какой-нибудь проступок.

– Я нагрубил своей сестре в школе, а еще стащил у мамы немного денег из кошелька.

Ничего подобного со мной, конечно, не случалось. Я никогда не отступал от правил, но… сказано: «надо», значит, надо. Хотя в темноте по лицу священника я и не мог сказать, верно ли играю свою роль, он добросовестно заставлял меня прочесть «Отче наш» и «Аве Мария», после чего выпроваживал. Выходя из исповедальни, я видел на лице папы одобрительную улыбку. Пожалуй, больше ничего мне тогда и не требовалось.

Потом мы подросли, и все несколько усложнилось. В подростковом возрасте я был стеснителен и склонен к самокопанию на грани маниакальности. Невинная ложь во благо уже не давалась так легко, как раньше. Под спокойной поверхностью бурлил водоворот настоящих, хотя туманных и не совсем понятных грехов, и я не знал, что теперь делать.

Бен перестал посещать церковь, я же это дело не бросил.

Однажды, засев в исповедальне, я не сказал ни слова. Думал о своем месте в мире, ощущая внешнее давление, и не понимал, как его выдержать. Не находил слов, которыми позволительно было бы нарушить тишину в священном закутке, пока отец Майклз – не видела ли ты его в церкви? Такой рыжеволосый… – пока он не заявил:

– Видишь ли, сын мой, я не могу заставить тебя говорить. Ты с самого детства приходишь сюда каждое воскресенье, но, по-моему, я ни разу не услышал от тебя правды.

У меня в голове возникла звенящая пустота.

– Я… простите меня.

– Не извиняйся. У каждого из нас свои отношения с Господом. Исповедь предназначена тебе помочь, для этого я ее и принимаю, однако я – всего лишь ретранслятор.

– Вы… транслируете мои слова Господу?

– Нет, дорогой мой мальчик, – усмехнулся священник. – На это никто из нас не способен. Я – твой ретранслятор. Порой человеку требуется помочь произнести мысли вслух, придать жизнь словам, чтобы он мог поверить свои переживания Богу. Однако у тебя совсем иная проблема.

Я беспокойно заерзал на сиденье.

– Если позволишь дать тебе скромный совет, то рекомендую завести дневник. Изложи свои соображения. Необязательно мне или другому человеку – самому себе. Описывай события дня в произвольной форме.

– Зачем?

– Иногда душе необходимо не просто стараться придавать смысл пустым словам, сплетая их в молитвы или исповеди, которым сам не веришь. Порой требуется иное: облечь в слова невысказанные внутренние смыслы. Тем не менее их надо произнести вслух, а это сложная задача, сын мой. Сразу может не получиться. Идея не слишком очевидная, и все же попробуй все записывать. Ничего не вычеркивай. Не лги, не ищи объяснений, не уходи в сторону, ведь тем самым ты скроешь истину от самого себя.

Я последовал совету отца Майклза. Дневник на долгие годы стал для меня своеобразной формой общения – вроде как безмолвным собеседником. Отец Майклз научил: такими вещами необязательно заниматься в церкви, для этого не требуется преклонять колена.

С кончика ручки год за годом стекали чернила, а я представлял себе: это кровь из тысячи ран. Меня никогда не оставляло желание исповедаться. Если делишься своей болью с миром или даже с бумагой, получаешь взамен целебную очищающую силу. Я был одержим своей теорией, однако со временем она стала перехлестывать через край. После случая в больнице и истории с Санти я сделал шаг назад, избавился от назойливой привычки и как будто возродился. Если смотреть себе в душу слишком пристально – можно сойти с ума.

Так или иначе, впервые за долгое время происходят события, значения которых я не понимаю. Чувствую, должен кому-то рассказать, чтобы самому постигнуть их смысл.

Увы, я обнаружил, что неспособен вновь вести дневник – во всяком случае, в той форме, как вел когда-то. Слова отдают фальшью, звоном пустоты.

Пишу в надежде, что ты станешь в своем роде ретранслятором. Не слишком удобно возлагать на тебя подобное бремя, однако другой кандидатуры у меня нет. Сколько тебе сейчас? Все еще четырнадцать? Тебе ведь только-только стукнуло четырнадцать, когда мы с тобой катались на досках, верно? Уже вполне взрослая и, скорее всего,