Разящие огни грехов - Гера Фотич Страница 49

– Войдите, – тихо сказал он, увидев Косых, грустно улыбнулся: – Прощальный визит, Павел Иванович?

– Здравствуйте, Арсен Давидович, – поздоровался Косых, – я вчера был дома у Сомовых. Фома с мамой хотят к вам приехать. Мальчик осознал свои ошибки и готов отказаться от заявления в отношении дедушки.

Следователь покачал головой:

– Что сделано, то сделано. Это будет на его совести. Я уж и сам дело прекратил, – он кивнул на стол, – собираюсь нести утверждать к прокурору. Так что вы теперь не по адресу. Едет сотрудник из военного следствия Мурманской области, собираются переарестовать Сомова и оформить конвой.

– Да, я в курсе этого дела. Мне звонил заместитель военного прокурора Видяево, всё рассказал. Вы помните, я просил вас узнать, что с сыном Сомова, который пошёл добровольцем на фронт? Вы ещё обещали запрос сделать.

– Что-то припоминаю, Павел Иванович, но сейчас уже с уверенностью сказать не могу, послал я его или только собирался. Надо в канцелярии посмотреть.

– Уже нет необходимости, Арсен Давидович, я был в военкомате. Комиссар сообщил, что парень погиб.

Следователь покачал головой, тихо сказал что-то на азербайджанском, добавил:

– На всё воля Аллаха.

– Я вас очень прошу отпустить Семёна на похороны сына, – умоляюще произнёс Косых, – пока за ним никто не приехал. Я гарантирую, что он никуда не сбежит!

Следователь снова покачал головой:

– Не-не, дорогой! Сомов уже не числится за мной, вот видишь – дело его сдаю, подшил уже! Столько бумаг готовить, конвой просить в тюрьме! Не надо мне заморочек, а ещё, не дай бог, его упустят? Он у вас шустрый, зарядку постоянно по утрам делает, прыгает, приседает на прогулках!

– Арсен Давидович, понимаете, сына его с фронта везут. Он добровольцем был, погиб! Хороший парень. Семён его очень любил.

– А… доброволец… – Мамедов глубоко сочувственно вздохнул, покачал головой: – Вах-вах, жалко мальчиков, плохо мы их любили, мало… На какое число назначили похороны?

У Косых зашло от счастья сердце, спёрло дыхание:

– Арсен Давидович, я не знаю! Сказали, что везут, но когда…

– Давайте договоримся, как назначат дату похорон, срочно мне звони, надо заранее бумаги на конвой подписать, начальника тюрьмы в известность поставить!

– Конечно, товарищ следователь!

Мамедов нахмурился:

– Но это пока дело у меня. Как только мурманчане приедут с арестом, ничего сделать не смогу. Ты уж извини и даже не проси! А по поводу мальчика я подумал – его надо привезти ко мне. Иначе дело будет прекращено за недоказанностью, а это не реабилитирующее основание. Если внук даст показания, то прекратим за отсутствием события преступления. Хотя… вряд ли ему это поможет. Сам понимаешь, за убийство и изнасилование девушки он получит по полной! – Неожиданно в лице мелькнуло сомнение: – Хотя столько лет прошло, как суд решит… могут и освободить…

– И на том большое спасибо! А то ведь Фома вырастет, будет себя винить в опрометчивом поступке! – Косых поднялся с места, его переполняла гордость за благородство коллеги, хотелось что-то сказать сердечное, от всей души. Пожимая крепкую ладонь следователя, он посмотрел ему в глаза, отчётливо произнёс: – Вы настоящий офицер!

Выйдя из следственного управления, Косых решил поехать в «Новые Кресты». Предстояло сообщить Сомову неприятное известие. Но можно было его немного сгладить согласием Мамедова на прощание с сыном.

Павел сел в машину и достал айфон. Вошёл на сайт изолятора и обнаружил незанятое временное «окно». Надо было спешить, и он завёл двигатель, рванул с места, чтобы успеть.

В следственном кабинете ждал долго – Семёна не приводили. Стал уже волноваться. Наконец металлическая дверь с лёгким скрипом отворилась, и появился Сомов.

Косых напрягся и строго поздоровался:

– Здравствуйте, Семён Петрович! – хотел почувствовать себя официальным защитником, но ощутил, что всё же продолжает испытывать к приятелю товарищеские чувства, жалеет его и переживает. Быть может, играло свою роль многолетнее общение с его родственниками и давняя дружба. На его глазах произошло знакомство Сомова с Ольгой, случился новый брак, росла Соня и застенчивый пасынок Алексей.

Освободиться от этих близких родственных ощущений было не так-то просто. Но он старался – и как только видел перед собой Семёна, опускал шоры, становясь защитником убийцы. Холодным, расчётливым профессионалом, исполняющим свои служебные обязанности.

Сомов молча кивнул в ответ и сел на скамейку с противоположной стороны стола.

На этот раз он выглядел совершенно по-другому – казался сонным. Сильная худоба отразилась на его лице, резко обозначились скулы, а густые усы поредели, опустились вниз. Тёмные круги и мешки под глазами состарили лицо лет на десять. Арестантская роба на теле обвисла, точно оказалась на несколько размеров больше. Он безразлично оглядел Косых потускневшим взглядом и продолжал молчать.

– Я ненадолго, – сообщил Павел. Выдержав паузу, продолжил: – Фома признался, что всё придумал. Соня привезёт его, напишут заявление. Следователь сказал, что прекратит дело за отсутствием события преступления.

Семён горько усмехнулся:

– Ни к чему это. Зачем ребёнка травмировать лишний раз? Это мне наказание за Людку Петрову, эту шлюху. Видать, Господь всех любит одинаково, ни от кого не отказывается. Сколько ни таись, а покаяние всё равно достанет. Не согрешишь, не покаешься, не покаешься – не спасёшься. – Сомов перекрестился. – Нет, Пашенька, нет спасения от греха совершённого. Наверно, ты прав – спасение попы придумали, чтобы им деньги платили за индульгенции. Я здесь каждый день в нашу часовню хожу, молюсь, с батюшкой говорю. Нет на земле прощения убийце! – Немного помолчав, Семён поднял взгляд на приятеля, в глазах промелькнуло ехидство: – Неужто и у тебя грехи есть? Почему Бог тебе жену на небесах не подыскал и детей не дал? Наверно, посадил кого не надо, ни за что?

Косых пожал плечами:

– Скорее наоборот – недоработал! Опыт с годами приходит. – Он внимательно посмотрел в глаза приятелю, точно раздумывая, но всё же решился: – Я ещё тебе хотел сказать.

Семён посмотрел на Павла вопрошающе настороженно с промелькнувшей искоркой надежды.

Лицо Косых было непроницаемо, шевелились только губы:

– Алексей погиб.

– Как погиб? Он же поваром был! – Семёна точно выпрямило на стуле, расправило плечи, будто тело хотело обрести былую спортивность и бойцовский дух. Взгляд очистился, подтверждая ясность мысли, глаза расширились. Осторожно прошептал: – Он ведь герой?

– Герой, – тихо подтвердил Косых, – женщины плачут, весь дом в слезах.

– Но он же сам… добровольцем… правда, Паша? – Сомов уставился в лицо приятеля, ища там поддержки. Но оно было неприступно бледным, как застывшая маска из глины.

И неожиданно в глазах Семёна промелькнуло отчаяние, щеки пустились в пляс, задёргался подбородок. Брови опустились на глаза, и веки закрылись, из-под них потекли слёзы. Он застонал, обхватил голову