Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент Страница 48

Их дом оказался серым зданием в ряду таких же серых зданий посреди узкой улицы. Крепкая деревянная дверь соседствовала с единственным окном на первом этаже, тогда как сверху на нас взирали еще два. Тюлевые занавески висели в каждом окне, хотя ничто в этом доме не могло вызвать достаточного любопытства, чтобы заглянуть внутрь.

Интерьер дома Бриджет не улучшил общего впечатления. Тусклый, неинтересный, бесцветный, загроможденный. Я всегда знал, что живу в большом доме, но никогда не представлял, что маленькие дома могут быть такими… ну, маленькими. Я видел заднюю стену дома, стоя у передней. Тут была гостиная, за ней – кухня и узкая лестница справа. Фотографии Бриджет были повсюду: они стояли в рамках на полках комнаты, были приклеены прозрачным скотчем к дверце холодильника, воткнуты в зеркальную раму в прихожей. Мы оставили сумки рядом с лестницей, и нас провели на кухню, где ошарашивающий запах вареной капусты воззвал к сэндвичу с яйцом, который неуверенно болтался в верхнем отделе моего кишечника еще с обеда.

– Заходите в тепло, чайник только вскипел, выпьете чаю. – Это было скорее утверждение, чем предложение. Меня заставили сесть в заляпанное кресло с прямой спинкой у старенькой плитки. Очевидно, это было «отцовское кресло».

Две невзрачные девчушки – сестры Бриджет – сидели за столом и делали домашнее задание. Мистер Гаф был в баре «Слэйни», но должен был вернуться «к обеду» в полвосьмого. «Обед» перенесли по случаю нашего приезда.

Младшая сестра быстро глянула на меня, а потом осуждающе заявила Бриджет:

– Но он такой симпатичный! Ты говорила, что он толстый!

За это она тут же получила по лодыжке от Морин:

– Джози! Грубо так говорить!

– Я был очень толстым, – сказал я, чтобы умерить нарастающую волну паники.

– Да, ты немножко толстый, но не огромный. Я думала, ты будешь широченный! – сказала Джози.

– Джози! – воскликнул хор из Морин, Бриджет и миссис Гаф.

– Я просто говорю, что нам рассказывала Бриджет. Она говорила, что он очень толстый и очень шикарный.

Бриджет окаменела от ужаса.

– Можете доделать уроки наверху, девочки, – сказала их мать. Они гуськом удалились, жалуясь, что наверху слишком холодно. – Наденьте свитера! – крикнула миссис Гаф им вдогонку.

Мы с Бриджет продолжали сидеть в этой капустной парилке, пока миссис Гаф пыталась завести беседу.

– Итак, Лоуренс, Бриджет говорила, что вы очень хороший работник?

Я учтиво отвечал на ее вопросы, но во мне поднимался гнев. Похоже, что, хоть Бриджет никогда не упоминала об этом напрямую, для нее меня тоже определял исключительно вес. Она ведь должна была ценить меня. Она вела себя так, будто меня любит! Да, у меня было ожирение, когда мы только встретились, но это основное, что знала обо мне ее семья! Я почувствовал стыд. Но еще и злорадство. Бриджет тоже была не красавица писаная. Она была не Карен.

Когда ровно в семь тридцать пришел мистер Гаф, накрыли ужин. Еда была традиционно домашняя. Мистер Гаф осмотрел меня с ног до головы, энергично пожал мне руку, а потом уставился на свои ботинки и замолчал. На кухонном столе была постелена белая скатерть.

– У нас белая скатерть только на Рождество! – воскликнула Джози, но за этим сразу последовало: – Ай! – потому что ее снова пнули под столом.

Впервые за много месяцев на меня напал зверский аппетит. Я ел все, что мне предлагали. Когда мне предложили добавку, ее я тоже съел, как и еще одну, и третью. Когда последняя ложка картофельного пюре оказалась у меня на тарелке, а миссис Гаф отправилась жарить для меня еще одно филе трески, это привлекло внимание даже мистера Гафа. Я делал вид, что не замечаю всеобщего замешательства. За десертом я съел половину шоколадного рулета, пока остальная семья поделила между собой вторую. А после того, как со стола убрали и нам предложили еще по чашечке чаю, я поинтересовался, нет ли у них печенья. Морин послали в магазин. Даже Джози пораженно молчала. Теперь Бриджет могла вволю болтать про своего толстого парня.

Разговор не вязался. Что я смотрю по телевизору, какие газеты читаю, каким спортом увлекаюсь или занимаюсь? Все мои ответы шли вразрез с предпочтениями семьи. Вечер шел из рук вон плохо. Во избежание дальнейших неловких дискуссий по телевизору включили девятичасовые новости. В некоторый частях Ольстера[26] все еще протестовали против англо-ирландского соглашения. В Англии принц Эндрю женился на какой-то толстой девчонке[27], а песня Криса Дебурга Lady In Red взорвала музыкальные чарты. «Как и проигрыватели», – пошутил я, но они не поняли и с недоумением переглянулись. После новостей мистер Гаф сказал, что пора помолиться, и вся семья встала на колени и взяла в руки четки. Чтобы я не чувствовал себя лишним, мистер Гаф дал мне «запасные», из темного дерева. Я пробубнил молитвы вместе с остальной семьей, но всем своим видом дал понять, что не привык к подобным ритуалам. Даже когда был жив отец, вся религиозность нашей семьи ограничивалась воскресными службами. Иронично, но я даже не припомню, чтобы отец ходил на исповедь. А ведь ему-то было в чем раскаиваться.

В этот момент, вспомнив отца, я сравнил мою кровавую, бесчестную семью с семьей Бриджет и вместо чувства превосходства ощутил, насколько они милы и невинны, эти люди, которые вместе молились на коленях и приняли незнакомца в своем доме. Теперь мне стало противно от того, как отвратительно я себя вел, не совершив над собой никакого усилия. Мы с Бриджет встретились взглядами, и я искренне ей улыбнулся.

Когда все разошлись по спальням, мы ненадолго остались вдвоем.

– Только не сидите допоздна! – крикнул мистер Гаф с лестницы, явно страшась того, что мы можем тут устроить, если останемся без присмотра.

Бриджет кинула в камин брикет торфа.

– Лоуренс, зачем ты… Зачем ты так с ними? Почему нельзя было просто подыграть? Ты не хочешь им понравиться?

– Бриджет…

– Нет, стой, а почему ты так ел? Я никогда раньше не видела, чтобы ты так ел. Зачем ты это сделал? Ты же видел, что папе не остается еды? Я не понимаю… – Теперь у нее в глазах стояли слезы.

Как я мог объяснить ей свою жгучую злобу? Свою месть за то, что она называла меня толстым, за то, что у нее была нормальная семья, за то, что она не была Карен? Почему я был так жесток с девушкой, которая ничего плохого мне не сделала, которая была исключительно добра?

Я покачал головой:

– Извини.

– Я… Я люблю тебя. Я хотела, чтобы они тоже тебя полюбили.