Тайна дома на холсте - Юлия Владиславовна Евдокимова Страница 45

— Вы не против, что я не переодеваюсь к чаю? — спросила я, бросив взгляд на своё домашнее платье.

— Если вы не против, я тем более.

Мы рассмеялись. И это первый раз, когда я слышала его смех — тихий, почти мальчишеский.

Чай был горячим, с мятой, — служанка не ошиблась с травами. Пирожки рассыпались в руках, и Петр всё никак не мог удержать начинку, она падала на блюдце, и он ловко подхватывал её пальцем.

— Вы не похожи на художника, — сказала я.

— А как должен выглядеть художник?

— Ну… не знаю. Громким, лохматым, с бантом на шее.

— Это даже не про моего брата Василия, — улыбнулся он. — А я — тем более другой.

— Другой, — согласилась я.

— Художник… наверное это слишком общее слово. Я называю себя видописцем. Я не хочу ничего приукрашивать, я хочу зафиксировать то, что видят мои глаза. Везде, от юга до севера. Потому что пейзажи этой страны такие разные, но все они прекрасны. И порой красота даже в обыденности. Я хочу показать это тем на юге, кто никогда не видел севера, тем на Кавказе. кто никогда не приедет на Урал.

Он говорил страстно, искренне, запнулся, смущенный своей горячностью.

Мы пили чай и говорили о пустяках. О том, как его брат Агафон расписывал церковь в Елабуге и пролил ведро краски на пол, и настоятель заставил его мыть доски три дня. О том, как я однажды порвала любимое платье на приёме у губернатора и пришлось изображать, что так и задумано.

— И поверили? — спросил он.

— Никто не проверял, — ответила я. — В свете главное — не оправдываться. Чем глупее поступок, тем увереннее ты должен его защищать.

— Вы так и живете? — спросил он.

— Так и живу, — сказала я. — Иногда получается. Иногда вызывает возмущение.

Потом мы замолчали. Но молчание не было тяжёлым как вода в заливе в безветренный день. Это было молчание, полное счастья.

Я сидела напротив него, смотрела, как он держит чашку обеими руками, словно грея ладони, и думала о том, как это странно: мы почти не знаем друг друга, но мне не нужно притворяться. Не нужно быть «вдовой Полонской» или «генеральской дочерью». Можно просто сидеть и смотреть, как тает сахар в чае.

— Клео, — сказал он вдруг.

— Ммм?

— Я рад, что вы здесь.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня без обычной лёгкой отстранённости — просто, тепло, чуть грустно.

— Я тоже рада, — ответила я. — Что вы здесь.

Он ничего больше не сказал. И я тоже.

За окном догорал закат. Самовар тихонько шумел. И мне вдруг подумалось: не важно, что принесет будущее. Важно, что этот вечер останется со мной навсегда.

Когда он ушёл, я долго сидела у окна, глядя на мост. Там уже никого не было. Только звёзды зажигались над водой, одна за другой.

Что же так томит мою душу? На этот вопрос нет ответа, потому что есть вещи, для которых не придуманы еще слова.

* * *

Владислав Ксаверьевич вернулся через двое суток, показавшихся бесконечными. Я не сомневалась, что его дела в Петербурге были связаны с убийством Марии, но я оставалась здесь и изнывала от беспокойства и сознания собственной бесполезности.

Наконец принесли записку от Мишеля. Оленевский вернулся, и они ждут меня к полднику.

Еле дождавшись назначенного часа, я отправилась в дом Шереметевых. Шла так быстро, что у самого крыльца пришлось остановиться и перевести дыхание, нельзя же врываться к людям запыхавшись! Когда сердце перестало колотиться, а в груди хватило воздуха, я постучала.

Оленевский выглядел усталым и встревоженным.

— По моей просьбе помощники навели справки, — начал он без лишних предисловий. — И вырисовывается очень любопытная история. Вы знаете, Михаил Александрович, что доктора Смолева попросили из больницы?

Мишель покачал головой:

— Впервые слышу. Я же отказался от его услуг.

— Его обвинили в жестоких опытах над больными. Он проводил их на нескольких пациентах. Включая собственную дочь.

Мы с Мишелем переглянулись.

— Дочь?

— Она страдала меланхолией, лежала без движения, отказывалась от еды. Эксперименты начались как попытка найти для неё лечение.

— Где она сейчас?

— Покончила с собой.

Я ахнула.

— Она была замужем? Дети?

— Детей не было. А вот супруг имелся. Вы очень удивитесь, узнав, кто это.

— Кто? — спросили мы с Мишелем почти одновременно.

— Константин Калашников. Отставной поручик.

— Калашников? — Я вздрогнула. — Тот самый, друг Репнина?

— Именно. Тот самый.

— Но погодите… — Мишель нахмурился. — Мы действительно говорим о человеке, который приходил к Репнину?

— Да. И который, по словам отца Марии, приставал к ней с настойчивыми ухаживаниями. Тот самый невысокий, полноватый, но привлекательный мужчина.

— А как же тот незнакомец, которого якобы видела Анна? — спросила я.

Оленевский усмехнулся.

— Анна его выдумала. Но отец Марии сразу вспомнил Калашникова. Кто-то из вас интересовался фамилией Анны?

Мы переглянулись.

— Она, кажется, называла её, когда представлялась, — неуверенно сказал Мишель. — Но я тут же забыл.

— И очень жаль. Потому что фамилия Анны — Калашникова. Анна Аркадьевна — родная сестра Константина Аркадьевича.

Мы с Мишелем ошеломленно переглянулись, но Оленевский не дал нам опомниться.

— И это не всё. Говорили, что болезнь дочери Смолева была не врождённой. Женщина потеряла волю к жизни из-за мужа, который жестоко с ней обращался. Доподлинно это неизвестно. Зато известно другое — госпожа Калашникова содержалась в той же лечебнице, где управляющим был доктор Смолев. А одним из санитаров там работал некий Игнат Сидоров.

Мы ахнули.

— Но и это не всё, — продолжил Оленевский. — Примерно в одно время с дочерью Калашникова и с Владимиром Александровичем в лечебнице находилась дочь графа Строганова. И… наша жертва. Мария.

— Мария! — я встала и начала ходить по комнате. — Но почему её отец ничего не сказал?

— Потому что не хотел, чтобы за дочерью тянулась слава сумасшедшей. Она пробыла там всего пару недель, надеясь излечиться от своих видений. Ничего не получилось. Думаю, она пожаловалась отцу на методы доктора Смолева и тот забрал