Дети волков - Вера Бук Страница 43

Он выпятил подбородок и вызывающе посмотрел на моего отца, ожидая реакции, но ее не последовало. Отец просто стоял с поникшими плечами, а я был поражен. Я все еще был твердо уверен, что возникло какое-то недоразумение. Поэтому я принялся объяснять:

– Лестница Иакова была основана в 1889 году как анабаптистская община, чтобы изгнанные анабаптисты могли вернуться на родину.

– Конечно, – фыркнул полицейский. – А моим отцом был Иисус из Назарета.

Почему он это сказал? И почему мой отец продолжал молчать? Почему он не защищался от обвинений, которые просто не могли быть правдой, не должны были быть правдой. Ведь тогда получалось, что он был преступником. Более того, все, что он мне когда-либо говорил, было ложью!

– Вы живете здесь только потому, что вас больше нигде не примут. Кто захочет делить садовую ограду с заключенными? – спросил полицейский. Казалось, что он начинал получать удовольствие от сложившейся ситуации.

– Я никогда не сидел в тюрьме, – прорычал мой отец. И больше ничего. Из всех обвинений, озвученных полицейским, это было единственным, который отец решил опровергнуть.

Гора, мой мир, внезапно дала трещину, которая стремительно выходила из-под контроля. Как неустойчивый снежный покров, который сорвался, вызывая лавину на склоне.

– Что ж, мне еще многих нужно опросить, – удовлетворенно произнес полицейский. Он развернулся, как будто его долг был выполнен, и пошел к следующему дому. Он еще не знал, что в Лестнице Иакова было не принято говорить.

Отец старался не встречаться со мной взглядом и, развернувшись, прихрамывая, пошел в дом. Я не шел за ним, не расспрашивал подробностей. Не спрашивал я и Хофера, когда он подошел ко мне после опроса других жителей и успокаивающе похлопал меня по плечу. Я почувствовал похлопывание мимоходом, словно что-то отдаленное, потому что все еще стоял, застыв на месте, и смотрел на хижину незнакомца, который когда-то был моим отцом. Незнакомца, который, не сказав ни слова, вернулся в дом и закрыл дверь. Грегор Эйснер.

– Мне очень жаль, – сказал комиссар Хофер. Он и сам выглядел не очень хорошо. – Жаль, что тебе приходится проходить через это.

Он снова похлопал меня по плечу, и затем понизил голос:

– Кстати, я все еще занимаюсь делом Ревекки, – прошептал он, и смысл его слов, наконец, пробился через туман в моей голове.

Я вышел из ступора и повернулся к нему лицом. Он продолжал:

– Я узнал имя и адрес монтажника, который установил антенну, и позвонил ему напрямую. Ревекка с ним, с ней все в порядке.

Мои глаза расширились от удивления.

– По телефону парень говорил вполне прилично, – продолжал комиссар Хофер. – Я проверил его. У него нет судимостей. Это уже кое-что, не так ли?

Я нерешительно кивнул. У него не было судимостей. Хоть что-то. Хотя бы о нем так можно было сказать, в отличие от моего отца и остальных присутствующих.

– Если хочешь, я могу лично съездить к нему в ближайшие несколько дней, – сказал комиссар Хофер. – Просто сейчас много дел из-за расследования.

На его лице читалось раскаяние. Я заметил, что на лбу у него пролегла складка, вероятно, из-за беспокойства за фрау Бендер.

– Мы просто обязаны найти ее!

Я удивился отчаянию, прозвучавшему в его голосе. Может быть, он знал фрау Бендер. Может, она ему нравилась.

Я кивнул.

– Спасибо.

Комиссар похлопал меня по плечу в третий раз. Когда они с коллегой ушли, они забрали с собой и нашу религию. Ту предполагаемую религию, которая объединяла нас. Историю наших великих предков. Они забрали с собой все истории и сказки, которые нам когда-то рассказывали, и оставили лишь бесплодное, враждебное поселение. Мой взгляд остановился на часовне, которая стала всего лишь манекеном, как и наша религия, и наш священник, которого я нигде не видел. Как и Эдит с ее отцом, который исчез с места происшествия, как только увидел полицейский вертолет. Что он скрывал? И что скрывал мой отец? Знала ли мама, когда переехала сюда из Альменена ради него? Рассказал ли он ей позже? Может, поэтому она и пыталась сбежать из поселения?

Дверь в хижину открылась, и оттуда вышел отец. Он видел, что я стоял на том же месте. Точнее, там стояла груда осколков, в которую я превратился. Но отец тоже выглядел разбитым. Его плечи поникли. Я ждал, что он сделает первый шаг, что он подойдет ко мне и скажет что-нибудь, пусть даже и простое «Иессей!». Но мое имя, как и все остальное, просто потеряло смысл.

Иессей – библейское имя, означающее «дар Божий». Но никакого Бога здесь не существовало. Мы были лишь поселением людей, которым больше нигде не было места из-за того, что они совершили плохие поступки. Как и сказал полицейский, никто не захочет жить по соседству с преступником. Не важно, как долго человек сидел в тюрьме за совершенное преступление. Тюрьма не стирала сделанного. Она не меняла сущность человека. То, что к нам приходили два офицера полиции и спрашивали о нашем алиби на ночь исчезновения фрау Бендер, было лишним тому подтверждением. Тюремное заключение могло быть временным, но клеймо преступника оставалось навсегда.

Сколько времени отсидел отец? Какой проступок нужно было совершить, чтобы попасть в тюрьму? Туда ведь не сажают за то, что своровал компакт-диск, правда ведь? На ум приходили убийства, тяжкие телесные повреждения, изнасилования, похищения, ограбления и прочие серьезные проступки. Смог бы я двигаться дальше, зная, что мой отец – убийца?

Он отвернулся и зашел назад в хижину, и, хотя всего пару секунд назад я не хотел отпускать его без ответов, я не останавливал его. Ради его защиты или ради моей – я не знал. Я ни о чем не мог его расспросить. По крайней мере, не сегодня. Для одного дня было уже достаточно осколков.

Внезапно я вспомнил, с какой враждебностью жители Лестницы Иакова относились к фрау Бендер. Как мой отец называл ее сукой. Не сомневаюсь, все считали, что эту горожанку нужно было отчитать до того, как она обратится в отдел по делам молодежи или еще куда-нибудь.

Горожанка. Одна из тех плохих людей, которые умеют только врать, бить и издеваться. Прямо как тот парень, который разбил моей матери голову до крови. Разве это не являлось достаточным доказательством того, что рассказы о горожанах правдивы? Мой взгляд блуждал по хижине, которая оказалась просто еще одной тюремной камерой посреди гор. Правда. Что это на самом деле такое? Как я мог рассуждать об истине, если даже мое имя было ложью,