Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье Страница 4

Тая тихо исчезла — кажется, ушла обратно в свою творческую нору, к розам-обманщицам и садам без выхода. Я осталась на кухне один на один с Львом Полянским. Он стоял, опершись бедром о кухонный островок, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. В его позе не было агрессии, но было что-то хуже — абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. Так смотрят шахматисты на доску за три хода до мата. Так смотрит хищник на добычу, которая еще не поняла, что она добыча.

Я села на барный стул, положила блокнот на столешницу, достала ручку. Жесты уверенные, спокойные. Никакой суеты. Я не добыча. Я — психиатр. И если этот красавец думает, что сможет меня запугать или очаровать, — он глубоко ошибается.

— Ваш сын часто один гуляет по лесу? — начала я, не поднимая глаз от блокнота. Первый удар должен быть неожиданным. Проверка реакции.

Лев чуть повел плечом. Он даже не моргнул.

— Он самостоятельный. Вокруг безопасно, далеко он не уходит. А ограничивать — значит воспитывать тепличное растение, а не пацана.

Я подняла на него глаза. Спокойный. Слишком спокойный. Я понимала, что это его броня, его щит, его способ выводить из равновесия, но все равно — семь трупов за забором, а он рассуждает о воспитании сына с таким видом, будто обсуждает выбор школы.

— Безопасно? — я позволила себе чуть приподнять бровь. — С семью трупами?

Вот тут он дернулся. Едва заметно. Уголок губ пошел вниз на долю секунды, глаза сузились. Не страх. Раздражение. Как у человека, которому задали глупый вопрос, а он вынужден на него отвечать, потому что правила приличия пока еще действуют.

— Никто не знал, что они там есть, — сказал он медленно, как ребенку, который не понимает очевидного. — Если бы убивал я, то я бы уж точно не оставлял трупы у дома, где гуляет мой сын и может их найти. Унес бы дальше в лес, в чащу. Тут сотни тысяч гектаров, никто бы не нашел.

Он говорил четко, размеренно, расставляя логические акценты с точностью юриста или, черт возьми, самого серийного убийцы, который продумал линию защиты.

— И где, по-вашему, я их мог убивать? — продолжал он, и в его голосе зазвучала легкая, почти ленивая насмешка. — Дома, где сын и жена? В машине? Ваши коллеги, — он кивнул в сторону гостиной, где Воронов разбирался в тонкостях космического кораблестроения, — не нашли никаких следов. Ни единого волоска, ни единой ворсинки, ни капли крови. А убить, не оставив улик, невозможно.

Он сделал паузу, давая мне переварить сказанное.

— Улавливаете логику, доктор?

Я уловила. Но я уловила и другое. Его язык. Его интонации. Его манера строить фразы. Он не оправдывался. Он не кричал: «Я невиновен, поверьте мне!». Он не плакал. Не возмущался самим фактом обвинения. Он спокойно, расчетливо примерял на себя роль убийцы и объяснял, почему эта роль ему не подходит. Так делают либо абсолютно невиновные люди с аналитическим складом ума, либо глубоко виновные психопаты, которые получают удовольствие от игры с преследователем.

Я отложила ручку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вижу логику. А еще я вижу человека, у которого нашли на заднем дворе семь трупов, и вместо паники он спокойно примеряет на себя роль убийцы и рассказывает, как бы он поступил, будь это так. Нетипичная реакция, согласитесь.

Он улыбнулся. Но улыбка не коснулась глаз. Глаза оставались холодными, изучающими. Он смотрел на меня так, будто я была новым, незнакомым видом насекомого, которое он еще не классифицировал.

— А что я должен, по-вашему, делать? — спросил он, и в голосе зазвучала сталь. — Бегать и истерить, как припадочная мамзель? У меня сын и жена. Я не имею права на панику. Я знаю, что я невиновен, и я собираюсь это доказать. А для этого, доктор, мне нужен холодный рассудок, а не сопли и крики о несправедливости.

Он наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию. Я почувствовала запах — не парфюм, что-то естественное, терпкое, как нагретая на солнце древесина. И еще что-то, что я не могла идентифицировать. Запах силы? Запах опасности?

— Социопатия, — произнес он раздельно, — не признак серийного убийцы. Улавливаете?

Мои пальцы сжали ручку чуть крепче. Он играл со мной. Он только что использовал профессиональный термин, показывая, что он не просто «подозреваемый с лесопилки», а человек, который понимает, о чем говорит. Который, возможно, читал те же книги, что и я. Который знает, как работает диагностика. Игра на опережение. Умно. Очень умно.

Я не должна была поддаваться. Но я не могла не принять вызов.

— Социопат не равно серийный убийца, — сказала я, чеканя слова так же раздельно, как он. — Но почти каждый серийный убийца — социопат. Улавливаете?

Тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как в гостиной Саша с энтузиазмом объясняет Воронову разницу между ТИЕ-истребителем и перехватчиком класса «Затмение». А потом Лев Полянский расхохотался.

Смех у него был неожиданный — глубокий, искренний, почти заразительный. Так смеются люди, которые редко находят повод для настоящего веселья, но уж если находят — отдаются этому полностью. Он запрокинул голову, обнажая сильную шею с кадыком, и смеялся, смеялся, а я сидела и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От ощущения, что я встретила достойного противника. Или от того, что он был чертовски красив в этом своем искреннем веселье, и я, профессионал, все-таки была женщиной, и мой мозг это фиксировал помимо моей воли.

— А у вас есть яйца, доктор, — сказал он, отсмеявшись, и вытер несуществующую слезу. — Честное слово, есть. Вы первая, кто не пытается меня успокоить или запугать. Вы просто говорите как есть. Это подкупает.

— Я не пытаюсь вас подкупить, — ответила я холодно, стараясь вернуть разговор в профессиональное русло. — Я пытаюсь составить картину.

— Картину? — он изогнул бровь. — Вы хотите нарисовать мой психологический портрет? Валяйте. Я открытая книга.

— Открытая книга с вырванными страницами, — парировала я.

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой — не веселой, а какой-то... понимающей. Будто мы с ним вдруг оказались по одну сторону баррикад. Будто мы оба знали какую-то тайну, недоступную остальным.

— Хорошо, доктор, — сказал он тихо. — Давайте по-честному. Вы задаете вопросы, я на них отвечаю. Без игр. Без «я