Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон Страница 349

чтобы в ее жизни были такие вот значительные дни. Все крутилось вокруг него, любимого сыночка. Запись концертов, пластинки вот-вот выйдут. Турне по Северным странам. Концерт в Портовом Фьорде. Гудлауг будет солировать в Городском кинотеатре. У него голос! Во время распевок она должна на цыпочках передвигаться по дому, чтобы не мешать его занятиям с отцом в гостиной. Гудлауг стоял у пианино, а папа аккомпанировал ему, поучал его и подбадривал. Если отцу казалось, что у мальчика все хорошо получается, он излучал любовь и понимание. Но если, по его мнению, Гудлауг не желал как следует сосредоточиться, отец становился непреклонным. Иногда он выходил из себя и ругался. Иногда обнимал сына и называл его чудом.

Если бы только ей уделялась хоть малая толика того внимания, которое целиком и полностью было направлено на ее брата, если бы ее поощряли хоть изредка, как ежедневно поощряли Гудлауга за его чудный голос! Стефании казалось, что она ничего не значит, ведь она не отличалась талантами, которые могли бы вызвать интерес у отца. Иногда папа сожалел об отсутствии у нее певческого голоса. Он говорил, что бесполезно учить ее пению, но она была уверена в обратном. Стефания знала, что он не хотел утруждать себя понапрасну, поскольку в ее голосе не было ничего особенного. Она не была гением, в отличие от брата. Она пела в хоре и могла наиграть мелодию на пианино, но и учитель музыки, к которому папа определил ее, чтобы не тратить собственное время, и он сам утверждали, что ей не хватает музыкальности.

А вот ее брат, напротив, обладал удивительным голосом и тонко чувствовал музыку, но вместе с тем он был самым обыкновенным мальчиком, так же как она была самой обыкновенной девочкой. Стефания никак не могла взять в толк, в чем различие. Они ведь похожи. В какой-то степени сестра занималась воспитанием брата, особенно после того, как мама заболела. Гудлауг слушался ее и делал, как она просила. Он уважал ее. Стефания любила брата, но вместе с тем завидовала ему, когда тому дозволялось все, что угодно. Это чувство пугало ее, и она никому о нем не говорила.

Стефания услышала, как Гудлауг спускается вниз по лестнице. Он появился на кухне и уселся рядом с отцом.

— Совсем как мама, — произнес он, наблюдая за сестрой, наливающей кофе в папину чашку.

Брат часто вспоминал маму, и она знала, как сильно Гудлауг тоскует по ней. Он искал у нее защиты, когда что-то шло не так, когда его дразнили, или когда отец выходил из себя, или когда ему хотелось ласки — просто так, а не в награду за успехи.

Весь тот день семья изводилась от переживаний, и к вечеру, когда они наряжались, чтобы пойти на концерт в Городской кинотеатр, ожидание стало почти невыносимым. Они проводили Гудлауга за кулисы. Отец поздоровался с руководителем хора, а потом они пробрались в зал, наполняющийся публикой. Потушили свет. Подняли занавес. На сцене уже стоял Гудлауг, довольно крупный для своего возраста, прекрасный и на удивление спокойный. Наконец он запел своим пронизывающим душу детским голосом.

У Стефании перехватило дух, и она прикрыла глаза.

Очнулась она, только когда отец до боли сжал ей локоть, и услышала, как он простонал: «Боже праведный!»

Стефания открыла глаза и увидела папино лицо — белое как полотно. А на сцене перед ней стоял Гудлауг, пытавшийся петь. Но с его голосом что-то случилось, и он выводил рулады на тирольский манер. Она встала и оглянулась на публику. Народ улыбался, а некоторые даже начали смеяться. Стефания побежала на сцену к брату и попыталась увести его прочь. Руководитель хора пришел ей на помощь, и в конце концов они ушли с Гудлаугом за кулисы. Она видела, что отец так и не сдвинулся со своего места в первом ряду и смотрел на нее в упор, подобно громовержцу.

Ложась вечером спать, Стефания снова вспомнила те страшные минуты, и сердце бешено заколотилось. Но не от страха или возмущения и не из-за сочувствия к брату и его страданиям, а скорее от необъяснимой радости, которую она с тех пор тщательно подавляла как нечто постыдное.

* * *

— Вы испытывали угрызения совести из-за таких мыслей? — спросил Эрленд.

— Подобные чувства были чужды мне, — ответила Стефания. — Прежде я никогда их не испытывала.

— По-моему, нет ничего противоестественного в том, чтобы радоваться неудачам других, — заметил Эрленд, — даже если речь идет о самых близких людях. Это как неосознанная реакция, своего рода защитный рефлекс, когда мы оказываемся в состоянии шока.

— Мне, наверное, не стоило излагать вам все это так подробно, — сказала Стефания. — Вряд ли у вас сложилось обо мне благоприятное впечатление. Возможно, вы и правы. Это был шок для всех нас. Такой колоссальный шок, что и представить нельзя.

— Как изменились отношения Гудлауга с отцом после случившегося? — поинтересовался Эрленд.

Стефания вместо ответа спросила:

— Вам известно, что значит быть нелюбимым? Быть заурядностью и никогда не вызывать никакого интереса? Как будто тебя вообще нет. К тебе относятся как к предмету, без особого внимания и заботы. А рядом постоянно присутствует человек, которого ты считаешь ровней, но все почему-то носят его на руках, точно избранного, будто он рожден только для того, чтобы бесконечно радовать своих родителей и всех прочих. Ты наблюдаешь это день за днем, неделю за неделей и год за годом, но ничего не меняется, и более того, с годами восхищение лишь растет, становясь чуть ли не… благоговением.

Стефания посмотрела на Эрленда.

— Зависть должна была проснуться, — продолжала она. — Иначе и быть не могло. И вместо того, чтобы ее подавлять, вдруг осознаешь, что подпитываешь ее, потому что от этого каким-то поразительным образом чувствуешь себя лучше.

— Вы пытаетесь оправдаться за то, что ликовали, когда неудача постигла вашего брата?

— Не знаю, — сказала Стефания. — Я не могла бороться с новым чувством. Оно обдало меня точно струей холодной воды. Я тряслась и дрожала, пытаясь отогнать от себя это ощущение, но оно не проходило. Я и не думала, что такое возможно.

Повисло молчание.

— Вы завидовали брату, — констатировал Эрленд.

— В то время — возможно. Потом мне стало его жалко.

— И наконец, вы возненавидели его.

Стефания посмотрела на Эрленда.

— Что вам известно о ненависти? — усмехнулась она.

— Немного, — признался Эрленд. — Но я знаю, что это может быть опасно. Почему вы сказали нам, что не общались с братом около тридцати лет?

— Потому что это правда, — ответила Стефания.

— Это ложь, — заявил Эрленд. — Вы говорите