Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон Страница 305

— А у меня сложилось впечатление, что он был кем-то большим, чем швейцар. Дедом Морозом, например. Такой умелец, мастер на все руки, не просто сторож.

Директор снова принялся за еду, и в разговоре наступила пауза. Эрленд огляделся вокруг. Полиция разрешила служащим, закончившим трудовой день, идти домой, предварительно переписав имена и адреса; до сих пор не удалось установить, кто последним разговаривал с покойным и как протекал его предсмертный час. Никто не обращал особого внимания на Деда Мороза. Никто не видел, кто спускался в подвал. Никто не знал, кого он там принимал. Лишь немногим было известно, что убитый жил в подвале, что эта каморка была его домом, и казалось, все стремились избегать общения с ним. Почти все утверждали, что не были с ним знакомы, и на поверку у жертвы не нашлось ни одного приятеля в отеле. Гостиничные служащие не имели ни малейшего представления о друзьях этого человека за пределами отеля.

Ну прямо «Маленький Бьёси на горе»[125], подумал Эрленд.

— Незаменимых не бывает, — произнес директор и пригубил вино, оттопырив палец-сосиску. — Разумеется, всегда неприятно избавляться от персонала, но у нас нет средств, чтобы оплачивать швейцара круглый год. По этой причине мы его уволили. Никаких других причин. Да и вообще, работы у него было совсем немного. Форму он надевал, когда приезжали кинозвезды или главы иностранных государств. А так он выставлял вон разный сброд, околачивавшийся возле отеля.

— Как он воспринял свое увольнение? Плохо?

— Я полагаю, он понял причины.

— Ножи с кухни пропадали? — спросил Эрленд.

— Я не в курсе. Каждый год пропадают сотни ножей, вилок, стаканов. Даже полотенца и… Вы думаете, он был заколот гостиничным ножом?

— Не знаю.

Эрленд смотрел, как директор поглощает пищу.

— Он проработал тут двадцать лет, и никто ничего о нем не знает. Вам это не кажется странным?

— Народ приходит и уходит, — ответил директор, пожав плечами. — Текучка кадров — обычное дело в нашем бизнесе. Я думаю, людям было известно о его существовании, но кто о ком что знает? Не представляю. Я сам тут ни с кем толком не знаком.

— Но вы-то удержались во всей этой текучке кадров.

— Меня трудно сдвинуть с места.

— Почему вы упомянули о том, что собирались вышвырнуть его вон?

— Я так сказал?

— Да.

— Я просто так сказал. Ничего особенного не имел в виду.

— Но вы таки уволили его и собирались вышвырнуть вон, — упрямо повторил Эрленд. — Потом кто-то пришел и убил его. Прямо скажем, последние дни не были для него слишком радостными.

Директор продолжал запихивать в себя пирожные и мусс, не обращая внимания на зрителя, как будто того и вовсе не существовало. Делал он это с изяществом гурмана, вкушающего бесподобные деликатесы.

— Почему он не съехал сразу же после увольнения?

— Он должен был уехать к концу месяца. Я пытался поторопить его, но не проявил достаточной твердости. Надо было настоять. Тогда мы избежали бы этого безобразия.

Эрленд молча наблюдал, как толстяк наворачивает десерт. Может быть, все дело в буфете. Может быть, в сумраке его квартиры. Возможно, такое время года. Или причина в полуфабрикатах, ждавших его дома. Одинокое Рождество. Эрленд не знал. Вопрос сам сорвался с языка, прежде чем он успел подумать.

— Комнату? — переспросил директор, будто бы не поняв, о чем толкует Эрленд.

— Ничего особенного не требуется, — добавил детектив.

— Вы имеете в виду для себя?

— Одноместный номер, — настаивал Эрленд. — Можно без телевизора.

— У нас все забито, к сожалению. — Директор уставился на Эрленда. Ему вовсе не хотелось, чтобы полицейский сидел у него на шее и днем и ночью.

— Старший администратор сказал мне, что свободная комната имеется, — соврал Эрленд решительным тоном. — Предложил поговорить с вами напрямую.

Толстяк посмотрел на Эрленда и отодвинул недоеденный мусс. Оттолкнул тарелку. Аппетит был испорчен.

Номер оказался холодным. Эрленд стоял у окна и смотрел на улицу, но видел только свое отражение в темном стекле. Он довольно долго не встречался лицом к лицу с этим человеком и заметил, как постарел, там, в этой темноте. С той стороны окна вокруг него падали хлопья снега, нежно касаясь земли, будто небо треснуло и небесное крошево просыпалось на мир.

На ум пришли строчки, которые он помнил наизусть, из весьма удачно переведенной поэмы Гёльдерлина. Он мысленно перебирал стихи, пока не остановился на четверостишии, которым захотелось поделиться с человеком, смотревшим ему в глаза из темноты окна:

Стены стоят

Хладны и немы.

Стонет ветер,

И дребезжат флюгера.

4

Он спал и во сне услышал, как кто-то тихонько постучал в дверь и шепотом стал звать его по имени.

Эрленд сразу же понял, кто это. Открыл — и вот она, его дочь Ева Линд собственной персоной в гостиничном коридоре. Они посмотрели друг другу в глаза, и Ева, улыбнувшись, проскользнула мимо него в комнату. Он закрыл дверь. Она уселась у маленького письменного столика и вытащила пачку сигарет.

— Я думаю, здесь нельзя курить, — сказал Эрленд, который соблюдал запрет на курение.

— Да? — отозвалась Ева Линд, вытаскивая сигарету из пачки. — Чего это здесь такой холод?

— Наверное, батарея сломана.

Эрленд уселся на край кровати. Он был в трусах и натянул одеяло, как броню, на голову и плечи.

— Что это ты делаешь? — спросила Ева Линд.

— Мерзну, — ответил Эрленд.

— Я имею в виду, что ты делаешь в гостиничном номере? Почему ты не пошел домой? — Она затянулась — сигарета прогорела почти на треть; потом выдохнула, и комната тут же наполнилась табачным дымом.

— Не знаю. Я… — Эрленд умолк.

— Не хочешь, что ли, домой?

— Думал, так лучше для дела. Сегодня в этом отеле был убит человек. Ты уже слышала об этом?

— Некто Дед Мороз, так? Его убили?

— Работал швейцаром. Вечером должен был изображать Деда Мороза на детском празднике. Как твои дела?

— Прекрасно, — ответила Ева Линд.

— Все еще работаешь?

— Да.

Эрленд взглянул на нее. Она выглядела лучше, хотя была, как всегда, очень худой. Но синяки вокруг красивых синих глаз стали менее заметны, и щеки не такие впалые, как раньше. Он вспомнил, что она вот уже восемь месяцев не притрагивалась к наркотикам. После того как потеряла ребенка и долго лежала в коме на больничной койке, находясь между небом и землей. Когда ее выписали, она