Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье Страница 24

— Почему?

— Подумай сам. Если бы он просто ненавидел Таю, он бы пытался убить именно ее. Или угрожал бы ей в открытую. Или подбросил бы тело прямо к порогу, чтобы она увидела. Но он убивает других женщин — проституток, никак не связанных с Полянскими. Он прячет тела. Он играет в какую-то сложную игру с розами и камерами. Это другое. Когда ненавидишь одного человека, ты не убиваешь не связанных с ним людей. Это противоречит логике.

— А сексуальная одержимость отпадает, потому что нет следов насилия, — продолжил Воронов.

— Именно. Он их не насилует. Он к ним почти не прикасается. Они для него — не объекты желания. Они — инструмент. Символ. Пешки.

— Тогда что остается? Вторая версия? Желание причинить боль Льву?

— Возможно. Но и она не идеальна. Смотри: если он хочет сделать больно Льву, зачем такие сложности? Можно просто убить Таю. Или Сашу. Он мог убить Сашу, Серёж. Ты это понимаешь? — Я повернулась к нему, и в моем голосе зазвенело что-то, чего я сама не ожидала. — Кучу раз. Мальчик играет на поляне один. Убийца оставляет ему розы. Возможно, наблюдает, как тот играет. Но он его не трогает. Он включает ребенка в свою игру — использует как курьера, чтобы передавать цветы матери. Но не причиняет ему вреда. Почему?

— Потому что Саша — часть ритуала, — медленно произнес Воронов. — Не жертва. Часть игры.

— Какой игры?

— Не знаю. — Он потер виски. — У меня мозг плавится. Давай подведем итог. Что мы имеем?

Я встала и подошла к доске, на которой мы рисовали схемы.

— Восемь трупов. Молодые проститутки. Задушены без следов борьбы. Убиты на поляне за домом Полянских. Убийца начал убивать год назад. Смотрит на дом, особенно на окна спальни. Знает расположение тридцати пяти камер. Оставляет вишневые розы на пне, где играет Саша. Розы передаются Тае через ребенка — и никто об этом не знает. Заманивает жертв в лес, представляясь, вероятно, Львом Полянским. Знает анатомию: умеет вырубить человека нажатием на сонную артерию. Где-то в лесу спрятана лопата. Уходит через лес, избегая камер. И — появился, возможно, раньше, чем начал убивать. За год до первого трупа. Или за два. Или за три.

— И главное, — добавил Воронов, глядя на доску, — у проституток отсутствует инстинкт самосохранения.

— У них не отсутствует инстинкт, — возразила я. — У них другая картина мира. Они доверяют не инстинкту, а правилам своей профессии. «Клиент богатый — значит, безопасный». «Адрес — элитный поселок — значит, все под контролем». «Просят приехать ночью — значит, скрывается от жены, стандартная ситуация». Он бьет в их профессиональные шаблоны, и они не видят угрозы.

— А то, что в лес идти надо, — не слышат.

— Он убедителен. Обаятелен. Как Лев. — Я повернулась к Воронову. — Или это кто-то, кто хорошо знает Льва и копирует его. Его манеру. Его голос. Его интонации.

— Или это кто-то, на кого Лев повлиял. Кого-то он... воспитал? Или кому-то насолил?

— Мы не знаем. Но я хочу знать. — Я взяла со стола папку с делом. — Ты запросил архивы камер за все четыре года?

— Уже. Будет к вечеру.

— Тогда давай пока поедем в лес. Найдем лопату. Если она там есть, это еще одна зацепка.

Воронов кивнул, допил кофе и потянулся за курткой. Я задержалась у доски, глядя на схему, которую мы нарисовали. Линии, стрелки, даты. Восемь лиц на фотографиях. И одна тень за деревьями. Человек, который оставляет розы, убивает женщин и смотрит в чужие окна.

Зачем? Зачем такие сложности?

Ответ где-то рядом. Я чувствовала его — он висел в воздухе, как запах гари перед пожаром. Но пока ускользал.

— Идем, — сказал Воронов от двери. — Пока солнце светит. Не хочу искать лопату в темноте.

— Боишься?

— Нет. Просто у меня с ночным лесом теперь личные счеты.

Я накинула пальто и пошла за ним. Где-то в лесу, среди голых декабрьских деревьев, лежала лопата. И, возможно, она расскажет нам то, чего не рассказали трупы.

Глава 16. Семейная система, или Чужой среди своих

Мы вернулись на поляну днем. Декабрьское солнце, низкое и блеклое, висело над лесом, как старая лампочка в подъезде — вроде светит, а толку никакого. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, пожухлая трава хрустела под ногами, и где-то вдалеке каркала ворона — одна, хриплая, будто простуженная.

Без ночной тьмы и мигалок оперативных машин поляна выглядела почти невинно. Старый пень, поросший мхом. Круг из камней — давно остывшее кострище. Несколько бревен-скамеек. И тишина. Густая, вязкая тишина, которая бывает только в зимнем лесу.

Воронов стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на пень с таким выражением, будто тот был лично виноват во всех смертных грехах.

— Вот тут он стоял, — сказал он, кивнув на пятачок у пня. — И убивал. Там же, где играл мальчик. Там же, где оставлял розы. — Он обвел взглядом поляну. — Теперь предположим, что я его не спугнул. Он сделал свое дело. У него уже есть место, где он закапывал всех своих предыдущих жертв. Скорее всего, он пошел бы туда же вместе с телом. Это буквально метров пятнадцать-двадцать, если не ошибаюсь. Плюс-минус десять метров. И где-то тут лопата.

— В овраг? — спросила я.

— В овраг. Тела же в овраге нашли. Значит, он нес их туда.

— Лопата должна быть где-то между поляной и оврагом. Спрятана. В кустах, под корнями, в дупле. Чтобы не таскать каждый раз с собой, но чтобы всегда была под рукой.

— Вот и я о том же. — Он огляделся и вдруг хмыкнул с той самой циничной интонацией, которая означала, что он сейчас скажет что-то неполиткорректное. — Чертова семейка социопатов.

Я замерла. Что-то в его словах зацепилось за край сознания и повисло там, дрожа, как натянутая струна.

— Что ты сказал?

— Социопаты, — повторил он, не заметив моего тона. — Отец, сын, мать. Они все трое нездоровы. Я тебе говорил: Лев — хищник, Саша — маленький Тодд Банди, Тая — спящая красавица с синдромом стокгольмской жертвы. Они все...

— Не здоровы, — прошептала я.

— Тань?

— Помолчи. Я думаю.

Он замолчал. И правильно сделал. Потому что в моей голове что-то щелкнуло. Что-то, что крутилось там уже несколько дней, не находя выхода, и вдруг — встало на место.

Мы рассматривали их