Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт Страница 232

— Понятно, — кивнул я.

Разумеется, Нок не могла содержать на ресторанную зарплату пять или более человеческих душ, но приличия требовали, чтобы все придерживались именно этой версии. Наверное, только мать понимала, чем занималась дочь. В семье никогда не обсуждали этот вопрос. Никто не собирался нарушать кодекс молчания.

— Она ежемесячно посылала домой десять тысяч бат, — говорила мать. — На эти деньги я должна была кормить всех нас плюс моих родителей. Мы все время тратим на то, чтобы выращивать рис для еды. А наличности у нас совсем не остается. У матери диабет. Государство оказывает помощь, и лекарства для нее обходятся дешево, но ей требуется специальная диета. У отца тоже проблемы со здоровьем: всю жизнь работал на поле под палящим солнцем, и теперь что-то не так с мозгами. Сын хотел бы закончить школу, но на это не хватает денег. Младшая дочь еще девственница, новее ее знакомые — местные бедняки — знай дуют виски и колются. Нок хотела помочь найти ей мужа, но надо, чтобы она тоже закончила школу, иначе на нее, кроме отребья, никто не посмотрит. Нок сказала, она достаточно красива, чтобы здесь, в Крунг-Тепе, заполучить мужа из белых. Мол, фаранги такие богатые, что один мужчина способен содержать нас всех. А теперь как быть? Идти попрошайничать?

Я представил свою семью на их месте. Слава Будде, у моей матери оказалось достаточно сообразительности и прижимистости, чтобы скопить приличную сумму и открыть собственный бордель: никому, даже Будде, не дано избежать цикла кармы.

Потом заговорил брат:

— Кузен считает, что ее привезли сюда полицейские и увезли тоже копы. Наверное, ее использовал какой-то богач. Убил и откупился от полиции. — Он осуждающе посмотрел на меня.

— Мне известно, что ее убили, — ответил я. — Но не думаю, что на сексуальной почве.

Теперь заговорил отец. Такие люди, как он, составляют хребет нашей страны. Речь медленная, рассудительная, выражается очень вежливо, и понимаешь, что этот голос не лжет.

— Мы набожная семья. Так много жертвуем в храм. Нок даже здесь, в Крунг-Тепе, оставалась благочестивой. Я всю жизнь работал в поле. В молодости целый год провел в монастыре. Когда умру, буду пребывать в нирване. Мне не хочется думать, что мою дочь убил дурной человек. Иначе я сойду с ума. — Он держал голову меж толстых мозолистых ладоней и, пока говорил, поворачивал ее то в одну, то в другую сторону.

Это движение окончательно добило меня, вызвав чувство полной беспомощности. Хотелось, как мы часто слышим в кино, сказать, что я достану убийцу и предам правосудию, но даже эти наивные крестьяне мне бы не поверили. Они, наверное, смирились с тем, что на свете живет человек, прервавший жизнь Нок, и выбросили его из головы. Теперь их интересовало одно — как устроить свое будущее и кем заменить единственного кормильца.

Мать будто прочитала мои мысли.

— Нам стоило больше тысячи бат приехать сюда. — Она неотрывно смотрела мне в глаза.

Я достал портмоне и протянул ей две тысячи, а сам окинул глазами комнату (никаких следов крови или борьбы). Затем поклонился и вышел.

Я чувствовал тяжесть на сердце, и потому, очутившись на улице, решил немного прогуляться. Дом Нок — один из многих, возникших здесь в результате спекуляции земельными участками. Все строения однотипны: длинные пятиэтажки с одинаковыми клетушками. Моргни глазом, и можно легко представить, что перед тобой Освенцим или Дахау. Моргни снова, и очутишься в любой точке «третьего мира». А если моргнуть трижды, поймешь, что в век функционального варварства нас ждет будущее как в концлагере. Нужно отсюда выбираться.

Когда я вернулся в участок, мне позвонил Викорн.

— Где ты был?

— Расследовал убийство.

— Сончай, на этот раз я не прошу, приказываю: не лезь в это дело. Тебе и так повезло, что ты до сих пор жив. Я понимаю, тебе на все наплевать, кроме своего благочестия, но если не хочешь послушаться меня, не суй свой нос в эту историю ради Чаньи и нерожденного ребенка. Танакан раздавит тебя как клопа и не заметит. Хочешь, чтобы Куракит правильно расследовал твое убийство. Что тебе это даст?

Я вспомнил отца Нок и собирался ответить: «Нирвану», — но не хватило ни безгрешности, ни мужества. Вместо этого я пробормотал:

— Хорошо.

В сложившихся обстоятельствах общество разочаровавшегося наркоторговца (он же кинорежиссер) показалось мне желанной встряской. Тем более Ямми только что прислал мне эсэмэску:

«Я в „Кимси“. Пью. Присоединяйтесь».

«Кимси» — японский ресторан на Сукумвит напротив торгового центра «Эмпориум» под мостом надземки. Он выглядит так, словно его перевезли из старого района Токио и собрали в Бангкоке под пристальным оком японского контролера, наблюдающего за соблюдением качества. Я заходил туда пару раз, и меня поразило, что все там, кроме тайских официанток, натуральное японское, включая сильно пьющих служащих, каждого из которых ждала на полке личная бутылка превосходного саке с напечатанным на ней именем.

Но вот Ямми не стал меня дожидаться. То, что изначально было литровкой, успело потерять добрую половину своего содержимого. Я сел за деревянный, весь в темных пятнах стол, очень подходящий ко всему деревянному, тоже в темных пятнах, интерьеру. Ямми подозвал официантку, и она налила саке в каменный сосуд, чтобы согреть. Через несколько минут жидкость вернулась уже теплой, и официантка разлила по глотку в крохотные кружечки. Ямми уже наполовину опустошил обенто[66] и мрачно ковырял палочками желтоватый тофу.[67]

— Я больше не могу, Сончай, — заговорил он с мягким калифорнийским акцентом. — Ухожу в отставку.

— Хорошо, — ответил я, пробуя саке. — Я поговорю с боссом.

Мне было невдомек, верная это стратегия или нет. Не исключено, что японец настолько глубоко погрузился в депрессию, что его оттуда уже не вытащить. Он исподтишка покосился на меня.

— Третий фильм снят только наполовину. Вам придется искать кого-то другого его докончить.

— Хорошо.

Ямми посмотрел на меня поверх палочек в руке.

— Вас это не волнует? Весь проект под угрозой.

— Я это сознаю, Ямми, но ты художник, человек темпераментный. Если творческое окружение тебе не подходит, ты теряешь способность работать. Викорну придется это понять.

— Он меня не прибьет?

— Мог бы. Но мы уже поняли, что ты не боишься смерти. Помним, как сидел в камере смертника и нам пришлось тебя умолять выйти из тюрьмы.

Ямми принудил себя улыбнуться и оставил игру.