Марионетка - Николай Владимирович Андреев Страница 20

Всё вокруг двигалось, толкалось, крутилось, перемещалось с места на место с одной-единственной целью – выбраться из этого столпотворения.

И только на краю автобусной остановки, у билетных касс, среди людского круговорота, существовал маленький островок, внутри которого, если внимательно присмотреться, основательность и даже некоторая степенность выглядели естественнее, чем торопливость и всякого рода суета.

Здесь продавали семечки. То есть это сначала здесь продавали только семечки. А потом на картонных ящиках стали всё чаще появляться сигареты в пачках и штучно, картошка, овощи в сезон, орешки, соленья в банках, различный слесарный скарб и многое другое, что могло в любую минуту понадобиться человеку, на время оторванному от дома. Именно сюда, к крайней в ряду торговке семечками, неспешной походкой подошел паренек в красной бейсболке. Зачерпнув полную горсть семян, он посмотрел по сторонам, словно желая еще раз удостовериться в том, что попал куда надо, выплюнул себе под ноги шелуху и, не разжимая губ, лениво цедя слова, потребовал пакет.

Торговка – высокая дородная женщина лет пятидесяти – обиженно моргая, посмотрела на кулак, в котором парнишка зажал ее семечки, перевела взгляд на красную шапочку и снова на кулак.

– Ты что же это, стервец, делаешь, а? – негромко, с легким надрывом, спросила она. – Ты что себе позволяешь? Я что, для того их растила, собирала, калила, чтобы ты задарма трескал их?

От слова к слову повышая тон, торговка в конце предложения внезапно поперхнулась и сорвалась на крик:

– А ну, положь обратно!

Паренек вздрогнул. Заметив его испуг, торговка наклонилась чуть вперед и почти без замаха ударила ладонью по кулаку. Черными каплями семена подсолнечника брызнули по серому асфальту. Женщина в изумлении всплеснула руками и, повернувшись лицом к товаркам, запричитала:

– Это что же такое делается, а? Нет, вы только гляньте на него! Семечки рассыпал!

Товарки не оставили эпизод без внимания и дружным хором принялись осуждать подростка.

– Совсем обнаглели…

– Ни стыда, ни совести…

– Милицию позвать надо…

– Ручонки ему надо поотбивать, чтоб на чужое не зарился…

– И ходють, и ходють фулюганы…

– Нет, чтоб учиться…

– А я говорю, милицию надо…

– Вы это чего? – парнишка в красной бейсболке изумленным взглядом обвел женщин. – Я всего-то горсточку взял попробовать.

– Ничего себе горсточку! – возмутилась соседка пострадавшей торговки. – Глянь, весь пол семечками усыпал, ступить некуда!

– Один возьмет, другой… Да разве ж на всех напасешься…

– А я говорю, милицию…

– Пусть лучше заплатит!

– Правильно! – поддержали торговки чье-то предложение. – Пусть платит!

– Да вы чего? – продолжал изумляться паренек. – Нужны мне ваши гнилые семечки! Я за своим пакетом сюда пришел.

При этих словах соседка крайней в ряду торговки решительно поднялась из-за своего ящика и, показав указательным пальцем на подростка в красной бейсболке, обратилась к пострадавшей:

– Не давай ему ничего, Клавка! Пусть сперва заплотит за весь стакан.

– Верно! – поддержали ее остальные торговки. – Пусть плотит!

Клавдия растерянно посмотрела на подруг.

– Да вы чего, бабаньки? Пакет-то чужой!

– А ты все равно не давай! – напирала на нее соседка. – А отдашь, вот те крест, – она быстро перекрестилась, – обижусь. Ей-богу, обижусь и знаться с тобой перестану. Ты меня знаешь!

– Не отдавай, Клава, заставь его раскошелиться, – продолжали уговаривать ее товарки.

– Да я бы рада… – отвечала та, растерянно разводя руками.

Парнишка в красной бейсболке перевел взгляд с одной торговки на другую. Наконец не выдержал и, сплюнув с досады, достал монетку. Бросил ее на мешок с семечками и, повернувшись к Клавдии боком, подставил карман.

– Сыпь остаток!

Забрав пакет и обозвав теток рэкетиршами, он намеренно неторопливо прошелся мимо них. В конце длинного ряда остановился и демонстративно закурил.

В этот момент его окликнула стоявшая в стороне, почти у самого входа в билетные кассы, старушка, торгующая тыквенными семечками.

Паренек оглянулся. Убедившись в том, что зовут именно его, подошел поближе.

– Ты чаво ж это, милок? – спросила его старушка.

– Чего чаво?

– Я говорю, посылочку-то чаво не берешь?

Повысив голос, она, подслеповато щуря глаза, недоверчиво уставилась на бейсболку.

– Вроде, сказывали, мальцу в красной шапчонке отдать. Аль не тебе?

Подросток опешил. Первым его желанием было отказаться от пакета. Однако, подумав, он пришел к мысли о том, что, скорее всего, чего-то не понял из объяснений мужика, заплатившего ему за доставку пакета, и потому решил не торопиться.

Пожав плечами, он равнодушно произнес:

– Если полиэтиленовый, вроде книжки, значит, мне.

– Палитеновой, палитеновой, – радостно закивала старушка.

Она засунула руку в корзинку и вытащила оттуда плотно запакованный сверток.

– А ты не обманывашь? – перед тем как отдать его, еще раз подозрительно посмотрела на паренька.

Паренек ответил, что лучше б ему провалиться, чем солгать.

– Ну, коли не врешь, бери.

Забрав пакет, паренек попрощался со старушкой и неспешно направился дальше.

Перейдя остановку, не оглядываясь, он зашел в здание вокзала. Прошел как ни в чем не бывало мимо ручной камеры хранения, постоял в задумчивости перед информационным табло, посмотрел на часы, ахнул и, выбежав на перрон, заскочил в отправляющуюся с первого пути пригородную электричку.

Через минуту электричка тронулась. Паренек, вытирая пот со лба, прошел вглубь вагона и встал в проходе напротив окна. Дождавшись, когда бараки и ветхие домишки, расположенные вдоль пути и являющиеся непременной частью российских железнодорожных станций, скроются из вида, протиснулся вплотную к окну. И в тот момент, когда электричка пересекала автомобильную дорогу, выбросил оба пакета в открытую фрамугу. Окинул высокомерным взглядом пассажиров, недоуменно наблюдающих за его действиями, и, небрежно отряхнув руки, полез в карман за семечками.

Нервно постукивая кончиками пальцев по ободу руля, Романов сидел в своем автомобиле у железнодорожного переезда и ждал электричку. В нетерпении поглядывая на часы и еще раз просчитывая все возможные варианты, он внезапно поймал себя на мысли о том, что уже не хочет, чтобы его план удался. Вся эта затея с деньгами Самсона показалась ему такой глупой, а самое главное, настолько непредсказуемой, что ощущение надвигающейся опасности с новой силой охватило его.

«Что я делаю? – подумал он. – Я, поэт, рискуя жизнью, сижу, как какой-то авантюрист, в засаде и надеюсь выцарапать деньги у тех, кто за тридцать тысяч долларов сотрет в порошок с десяток таких, как я. Зачем мне это?» – Удрученно покачав головой, Романов понял, что боится. Боится всего: Самсона, Мусы, Головина, преследующего его после смерти, боится выйти из машины для