Кровавые деньги - Фергюс Хьюм Страница 19

– Кара – это твоя любовь?

– Нет. О нет, о нет, – запела Халдея, кружась в волшебном танце. – У меня нет своего рома, я порхаю свободной пташкой. Но я слышу скрипку моей истинной любви, моей новой любви, которая знает мои дромы, то есть мои привычки, любезный, – закончила она, вдруг заговорив понятным языком.

– Но я не слышу скрипки, – неторопливо заметил Ламберт, думая: до чего же колоритна эта черноволосая красотка со сверкающими монетками в волосах!

– Услышишь, господин, услышишь, – заверила она. – Ну, мой дорогой джентльмен, позолоти ручку, и я для тебя станцую. Клянусь. Никакого хоккени-баро, буду танцевать под мелодию ветра.

– Хоккени-баро.

– Большое надувательство, мой мудрый господин. Жаль, что тебе не ведомо нежное цыганское наречие. Кек! Кек! Ничего, ты даже на своей тарабарщине шелестишь как ангел. Садись, любезный, и я станцую для тебя.

– Прямо как Кармен для дона Хозе в опере, – пробормотал Ламберт, опускаясь к подножию грубого валуна.

– Кто это такие? Цыгане?

– Только Кармен, Хозе – нет. Танцем она проложила дорогу к его сердцу.

Глаза Халдеи вспыхнули, она прищелкнула пальцами, ведь его слова – это счастливое предзнаменование!

– Кушто бак! – воскликнула Халдея, призывая по-цыгански удачу. – Иди ко мне, удача! – Она хлопнула в ладоши. – А ты слушай, мой любезный, мой золотой, и смотри, как мой танец ведет тебя ко мне дорогой любви.

Ветер в лесу усиливался и вздыхал, срывая с деревьев мириады листьев. На фоне его слабого воя вдруг возникла долгая, нежная и тягучая нота. Ламберт вздрогнул, столь странным и неожиданным оказался звук.

– Это Кара? – спросил он, вопросительно глядя на Халдею.

– Он говорит с ночью, ведет беседу с ветром. О-а-а. А-оа-оа-о, – пропела цыганка, тихонько хлопая в ладоши, а потом, когда из невидимой скрипки полились мечтательные и чувственные звуки, она воздела обнаженные руки и начала танцевать. Место, танцовщица, время, загадочная музыка и бледное очарование луны – Ламберт словно попал в сказку.

Сигара давно погасла – он весь ушел в созерцание танца. Это было замечательное зрелище, чувственное и до странности необычное. Никогда раньше ничего подобного он не видел. Скрипка пела песню, смысл которой передавала мелодия, танцовщица отвечала на нее движениями рук и ног, и зритель без слов понимал: перед ним разыгрывается любовная драма. Именно так Ламберт истолковал этот танец. Халдея грациозно покачивала бедрами, не двигая стопами, в индийском стиле. Она кого-то ждала, выбрасывала изящную руку то вправо, то влево, подносила к уху, будто во что-то вслушивалась. Внезапно вздрогнула, словно услышала приближающиеся шаги, по-девичьи засмущалась и скользнула в сторону, где и застыла, скрестив руки на груди, воплощая собой удивленную нимфу. Мысленно Ламберт дал танцу такое объяснение:

«Она ждет возлюбленного. Легкое движение вперед – она его увидела. Девушка падает к его ногам и целует их. Он поднимает ее – видимо, прыжок пантеры означает, что он ее поднимает. Она ласкает его, осыпая поцелуями. Какая чудесная пантомима! Вот она танцует, желая доставить ему удовольствие. Замирает и дрожит – с танцем что-то не так. Она танцует иначе. Нет! Нет! Не то! Это слишком мечтательно, а возлюбленный настроен по-боевому. Наконец, она поражает его воображение. Кара исполняет яростный венгерский чардаш. Чудесно! Чудесно!»

Он вполне мог все это произнести. Поднявшись на ноги, он прислонился к каменной колонне, чтобы лучше видеть танцовщицу. Из леса неслась яростная и тревожная мелодия, и выразительное тело Халдеи отзывалось на каждую ноту, как игла отзывается на магнит. Она взмыла в воздух, щелкнув каблуками, прыжком кинулась вперед, словно на врага; видимо, получила отпор, и снова бросилась в атаку. Напряглась, готовая к упорному сопротивлению, и неожиданно стала гибкой, податливой, грациозной и сладострастной, а в музыке зазвучали мечтательные нотки любви. И Ламберт дал этой перемене свое толкование:

«Танцовщице не нравится музыка – слишком воинственная. Она боится, что ее возлюбленный отправится на войну, и хочет удержать его танцем Венеры. Но он собирается уйти. Встает, спешит прочь. Она прерывает танец. Ах! Скрипка издает вопль отчаяния. Она следует за ним, тянет в воздух руки. Но бесполезно – он ушел. Что ж! Она щелкает пальцами. Какое ей дело! Она будет танцевать в свое удовольствие и покажет, что ее сердце не разбито. Есть в этом что-то от вакханалии. Она кружится, подпрыгивает, пикирует и взлетает. Приближается ко мне, кружится, как дервиш. Отступает, потом снова наскакивает в безумном танце. И тут…»

– Черт возьми! Что ты выдумала? Что ты делаешь, Халдея?

Ламберт не случайно прервал молчание – Халдея бросилась прямо к нему, обвила руками его шею и прижалась губами к щеке. Музыка резко оборвалась, послышалось сердитое рычание – это Кара, взбешенный увиденным, вложил весь свой гнев в последнюю оборванную ноту. Все стихло, и художник оказался в объятиях женщины, повисшей у него на шее. Выругавшись, он разжал ее пальцы и яростно оттолкнул от себя.

– Ты дура, полная дура! – воскликнул Ламберт, стараясь унять бешеное сердцебиение и взыгравшую кровь, ибо внезапный поступок цыганки едва не лишил его самообладания.

– Я люблю тебя, я люблю тебя, – задыхаясь, произнесла Халдея с травы, куда она упала от его толчка. – Мой прекрасный, я люблю тебя.

– Ты спятила, – возразил Ламберт, дрожа от нахлынувших чувств, каким и название не подберешь, так потрясло его случившееся. – Какого черта ты такое себе позволяешь?

В его голосе звенела такая ярость, что Кара, укрывшийся в лесу, обрадовался. Ему не были ясны слова, но по тону голоса он все понял. Он не знал, кого обманывает Халдея – язычника или его самого, – но понял, что та получила отпор. Девушка тоже это поняла, скользнув пылким взором по бледному лицу Ламберта, и разрыдалась от гнева и разочарования.

– Любезный мой, я отдаю тебе все, а ты ничего не хочешь взять, – жалобно причитала она.

– Мне ничего не нужно. Глупая девчонка, неужели ты хоть на миг подумала, что я в тебя влюблен?

– Я… я… хочу… чтобы ты… любил меня, – всхлипывала Халдея, извиваясь на траве.

– Значит, ты хочешь невозможного. – Перед мысленным взором Ламберта возникло спокойное и красивое лицо, столь далекое в своей чистоте от буйной красоты пылкой цыганки. Чтобы унять дрожь, он взял сигару и закурил. Но его рука дрожала. – Дурочка, – пробормотал он и нарочито медленной походкой направился к хижине.

Халдея вскочила с быстротой тигрицы и в мгновение ока оказалась у его локтя, лицо почернело от ярости. Слезы исчезли, а вместе с ними и миролюбивое настроение.

– Ты… ты отвергаешь меня, – прошипела она и, трясясь всем телом, схватила его за плечо.

– Убери руку, – резко велел Ламберт и, когда она отступила на шаг, посмотрел ей прямо в лицо. – Ты пьяна, – заявил он, надеясь пробудить в ней