Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт Страница 105

— Вы уже поговорили со своей матерью? — Он умудрился опустить голову так, чтобы смотреть на меня снизу вверх — его изящное лицо открылось мне наподобие цветка, а карие глаза источали неподдельное обаяние. В феодальном обществе все является феодальным, то есть кому-то лично принадлежит. Я был не только его наставником, но также хозяином и господином, и судьба стажера находилась в моих руках. Лек хотел мне понравиться.

— Подожди, дай время. Когда имеешь дело с женщинами, особенно важно настроение. А Нонг это касается больше других.

— Вы собираетесь говорить с полковником Викорном?

— Не знаю. Это еще предстоит решить. — Я попросил остановить такси на пересечении Четвертой сой и Сукумвит.

Смысл нашей миссии заключался в следующем. Некогда в прошлом — говорю о времени не более пяти — десяти лет назад — каждая отходящая от Сукумвит боковая улочка могла похвастаться по крайней мере одним прилавком, где продавались жареные кузнечики. Однако по мере того, как твоя, фаранг, культура безжалостно подминала под себя нашу и мы начинали сознавать ее старомодную слабость, традиционная кухня в Крунгтепе уходила в подполье. Но в то же время любой продвинутый фаранг с нескрываемым энтузиазмом клюет на такую кулинарную экзотику, и поэтому единственным местом, где можно отведать жареных кузнечиков, стала облюбованная белыми Нана-плаза.

Мы прибыли на Нана-плаза в тот момент, когда многочисленные охотничьи домики, известные здесь под названием «гоу-гоу» [15]баров, уже зажигали на полную катушку.

— Эй, красавчик! — крикнула мне девушка в черной майке на бретельках, глядя поверх окружавших пивной бар перил. — Я не прочь с тобой прогуляться!

Но звезда Лека горела гораздо ярче моей. Ни девушки, ни транссексуалы не сводили с него глаз, пока мы проталкивались сквозь толпу белых тел в пропотевших майках и шортах. Все казались полупьяными, но больше от широких сексуальных возможностей, чем от спиртного, хотя каждый посасывал ледяное пиво из горлышка бутылки. Все телевизоры — а их светилось тут не меньше пяти сотен — передавали репортаж с Открытого чемпионата Франции по теннису, где наш всеми обожаемый Парадорн бился с противником, имя которого никого не интересовало. Комментария, впрочем, никто не слышал, поскольку десять тысяч аудиосистем забивали все обычной смесью тайской поп-музыки и Робби Уильямса.

Наконец мы добрались до противоположного края площади, где бал правили транссексуалы, при виде Лека немедленно пустившие слюнки. Здешний хозяин прилавка позволил себе явное нарушение исторической подлинности и написал на товарных ярлыках английские названия; водяной клоп, шелкопряд, медведка, ассорти из муравьев, сушеная лягушатина, бамбуковая гусеница, скорпион, кузнечик. Я заказал себе кузнечиков, а матери — водяных клопов, шелкопрядов, муравьев и сушеную лягушатину. И пока продавец наполнял муравьями бумажный пакетик, мы с Леком улучили момент, чтобы понаблюдать ритуал, гораздо более древний, чем сам буддизм. Девушки в юбках с оборками — это был бар, где, хоть не впрямую, хоть и ненавязчиво, но пробуждали фантазии о школьницах, — стояли, раздвинув ноги, в шеренгу одна подле другой. А их подруга с помощью деревянного фаллоса рисовала перед ними на земле замысловатые фигуры. Призвав таким образом богов удачи, она пустила фаллос девушкам между ног, а потом громко стукнула в дверь клуба. Затем с удовлетворенным видом распрямилась: работа выполнена — если уж и теперь клиенты не наводнят их заведение, тогда никто не поможет. И после этого увела подруг в бар и в двадцать первый век.

Возвратившись в клуб, я присмотрел, чтобы Лек в целости и сохранности передал все кулечки с насекомыми матери. Нонг еще не занялась делами — хотела прежде поужинать. Мы уселись в баре и принялись за то, что я скорее назвал бы не ужином, а завтраком. И в течение двадцати минут царила тишина — слышалось только постукивание ногами о пол и переливчатое урчание в кишках. Покончив с едой, я оставил с матерью Лека, а сам поднялся по лестнице с последним пакетиком с кузнечиками.

Чанья проснулась, великолепно отдохнувшая после затянувшегося пребывания в объятиях Морфея. На ней была только не по размеру большая майка. Девушка сидела в позе полулотоса, прижавшись спиной к стене. Я протянул ей открытый пакетик, она изящно взяла упитанную тушку и отправила в рот. Но прежде, чем начать жевать, одарила меня дружеской улыбкой, которой не мешало ровным счетом ничего, кроме покрытой волосиками лапки в уголке губ. Недавние волнения, судя по всему, нисколько не повредили красотке — разве что пугливо блеснули глаза, когда я отдавал ей лист с показаниями. В этом заключается отличие культуры стыда от культуры вины — мы не станем изводить себя, пока не грянет гром.

Чанья внимательно прочитала текст и подняла на меня глаза:

— Ты написал? Это ведь твой почерк.

— Диктовал полковник. Я только фиксировал.

— Полковник Викорн? Настоящий гений! Все именно так и случилось.

— В самом деле?

— До мельчайших деталей. За исключением одного: он пил «Будвайзер», а не виски «Меконг».

— Несущественная деталь. Нет смысла что-либо менять. Если потребуется, подтвержу, что он пил «Меконг». В конце концов, ведь это я стоял за стойкой бара.

Обезоруживающая улыбка.

— Тогда все в порядке.

Я кашлянул, стараясь без сожаления смотреть на ее длинные черные волосы.

— Вот еще что: тебе придется укоротить волосы и на некоторое время исчезнуть. Займись чем-нибудь еще, преобразись на пару месяцев, пока мы не выясним, что к чему.

Чанья пожала плечами и снова улыбнулась:

— Хорошо, сделаю все необходимое.

— Вернем тебя на работу, как только сможем. Нам надо понять, что собираются предпринять американцы, когда узнают о гибели этого, как его там? Насколько они его ценят. Согласна?

— Конечно. Наверное, побреюсь наголо. Давно собиралась заняться медитацией в монастыре. Вот и пройду курс где-нибудь в провинции.

— Отлично. — Я чуть не расплакался, представив себе лысую Чанью. И после неловкого молчания продолжал: — Слушай, если не хочешь, не рассказывай. Но если в Штатах ты занималась чем-то таким, о чем, как считаешь, мы должны узнать…

Она выдержала мой взгляд и не отвела невинных глаз.

— Я там работала. Платили фантастические деньги, особенно в Лас-Вегасе. Потрясающая страна, но какая-то слишком мягкотелая. Пожила немного, и стало надоедать. Планировала там жить до тех пор, пока не наберу бабок построить дом в Сурине, и чтобы еще хватило уйти на покой, но одиннадцатое сентября спутало все мои карты. Вернулась домой быстрее, чем рассчитывала, а семейные обстоятельства потребовали денег больше, чем думала. Я остаюсь здесь, потому что ты хороший папасан, а твоя мать — замечательная хозяйка. Здесь забавно.