Ледяной змей - Виктория Борисовна Дьякова

Виктория Борисовна Дьякова

Ледяной змей

© Дьякова В.Б., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2026

* * *

Пилат, видя, что ничто не помогает…взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: «Невиновен я в крови Праведника Сего».

Евангелие от Матфея. 27:24

Пролог

Самым радостным воспоминанием ее детства был светло-серый лабрадор по кличке Гриша. Он первым подбежал к ней, весело помахивая хвостом, когда она испуганной пятилетней девочкой впервые переступила порог своего нового дома – трехкомнатной квартиры на шестом этаже длинного кирпичного дома, построенного еще в советское время по экспериментальному проекту какого-то архитектора.

Он сразу принял ее, обнюхав, и уткнулся ей в колени прохладным черным носом. Девочка робко погладила его жестковатую шерсть между ушами. Гришу совершенно не смущало, что кожа на руке его новой подруги была не светлого цвета, как у его хозяев, а коричневатой с золотистым оттенком. Ведь, как непрестанно твердила вечно всем недовольная уборщица в детском доме тетя Нюра, начинавшая спозаранок драить выложенные бордовым кафелем полы лысой по краям шваброй: «Папаша-то твой был сущая головешка, черный, а мать – алкоголичка, так что с тебя взять-то?!»

Другие дети, их было трое у приемных родителей, – два мальчика и девочка, – смотрели на нее явно озадаченно, как будто прикидывали, насколько теперь, с появлением этой «черной», ухудшится их положение и как сделать так, чтобы хуже стало ей, а не им. Но Гриша ничего не прикидывал, он искренне, от всего своего собачьего сердца ликовал, что у него появилась новая подруга, и теперь станет еще веселее.

Приемные родители – властная мать и измученный вечным безденежьем отец – постоянной работы не имели. Жили на социальные пособия, что полагалось от государства за детей, и временные подработки. Своих детей у них было двое – два мальчика, а девочки – удочеренные. Когда-то, как говорили, у отца был бизнес, и на заработанные деньги семья приобрела эту квартиру. Но потом все прогорело, а нового прибыльного дела устроить не удалось.

В тесной детской царила напряженная, даже враждебная, обстановка. Конкурировали за все – за ручки, карандаши, не говоря уже о чем-то более серьезном. Доставалось и Грише. Братья и сестра не могли простить ему, что именно ее он любил больше остальных и открыто выражал свою привязанность.

Летом, закрывшись на балконе, они частенько сидели вдвоем и смотрели, как отец удит рыбу на речке, протекавшей неподалеку. Этих тощих плотвичек и окуньков, поджаренных или сваренных в жидком супе, им предстояло есть на обед.

Когда она стала постарше и ей разрешили гулять с Гришей, они подолгу бродили по округе, сидели у речки, играли в мяч. Гриша всегда провожал ее до двери, когда она уходила в школу, и встречал. Они были почти ровесники, но она не понимала, как коротка собачья жизнь по сравнению с ее собственной.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, а Грише четырнадцать, ее лучший друг заболел. У родителей не было денег на ветеринара. Гриша лежал в коридоре – он уже не мог вставать. Она ухаживала за ним, стараясь не отчаиваться. Она не верила, что он уйдет, по-детски еще не осознавая неизбежность смерти. Она умоляла родителей хоть что-то сделать. Но мать только раздраженно отмахивалась, отец же виновато отводил глаза, гладил ее по голове и, по обыкновению, молчал. Он тоже любил Гришу и, конечно, понимал то, что она не понимала.

Братья и сестра ехидничали с беспощадностью, свойственной подросткам, что скоро она останется одна и «ее теленок сдохнет», забыв напрочь, что когда-то, когда Гриша был еще щенком, у родителей был бизнес и деньги, они наперегонки меняли его «детские» пеленки и спорили, кто первым поведет любимца на прогулке.

Теперь же они безжалостно пинали дряблое тело старой собаки – у Гриши отказали задние ноги. А она терпеливо, вытирая слезы, одна меняла тряпки, на которых он лежал, – на пеленки мать денег не дала, убирала рвоту, с ложки кормила бульоном с мелко покрошенной рыбой – собственный обед, и, усевшись на пол и положив голову умирающей собаки себе на колени, рассказывала Грише, как он поправится и они обязательно будут гулять у речки. И сама верила, верила, что так и будет. Но Гриша умер. Правда, как будто в благодарность ей, он ушел тихо, не потревожив ее, когда она задремала на стуле под утро после бессонной ночи – точно заснул навсегда. Она же, проснувшись, трясла его уже безжизненное тело, кричала и плакала, не в силах смириться с постигшим ее горем.

Отец, не выдержав, схватил ее в охапку, прижал к себе, едва ли не впервые за все годы их совместной жизни, показав открыто, что она ему небезразлична. Вместе они плакали. А потом отец пошел в машину, принес старый плед, которым закрывали сиденья, завернул в него тело Гриши, и они вдвоем отвезли мертвую собаку в лес, где похоронили. Мать кричала вдогонку, что плед еще пригодится. Но отец не послушал ее, чуть ли тоже не в первый раз на ее памяти. Они долго сидели вдвоем у свежей могилки. Отец молча курил. Она плакала. Потом он положил ей руку на плечо и негромко сказал;

– Прости, я не смогу купить другого щенка. Ты знаешь, они дорого стоят. Но ты хорошо танцуешь. Когда-нибудь ты купишь себе такую собаку. И тогда Гриша вернется к тебе. Он снова будет рядом. Не плачь.

Нельзя сказать, что родители относились к ней плохо – вовсе нет. Кормили, одевали, насколько позволяли их доходы. Проверяли уроки. Водили в кружки в Доме детского творчества – правда, если они были бесплатные. Именно там ее увидела преподаватель танцев Алла Белякова и пригласила к себе в группу. Бывшую балерину Мариинского театра привлекли тоненькая фигурка чернокожей девочки и ее грациозная походка, похожая на неторопливые движения хищника в джунглях. Кружок был платный. Мать сразу сказала учительнице, что платить нечем, мол, еле-еле сводим концы с концами. «Пусть ходит так, – согласилась Белякова, – бесплатно. У ребенка большой потенциал».

О! Это были самые счастливые дни недели – вторник и пятница, – когда она приходила на занятия к Беляковой. И пусть ее балетную пачку мать сшила ночью из старой тюлевой занавески и она заметно отличалась от щегольских обновок ее согруппниц, пусть балетные туфельки были потертые – Белякова одолжила их для нее