Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов Страница 76

Комполка не сразу понял вопрос, с минуту находясь в оцепенении. Савельев, снимая с гвоздя автомат, прокричал:

– Товарищ, подполковник! Разрешите остановить людей?!

– Да, сынок, – командир схватил Савельева за руку, будто за последнюю соломинку, – иди, дорогой, сделай, что сможешь.

Савельев рванул навстречу отступавшим. Не добежав метров тридцать, он дал первую очередь из ППШ вверх, а затем по земле, перед бегущими, как бы очертя линию, за которую им переступать нельзя, за которой тоже смерть, но уже от его автомата. Люди поняли и остановились.

– Ложись! – прокричал Савельев. – Командиры, ко мне! – он показал в сторону кустарника, куда следовало прибыть оставшимся в живых офицерам.

Подбежали раненный в руку командир первого батальона, два ротных и пять командиров взводов. Савельев, оглядев всех, жёстко спросил:

– Все меня знают?

Люди утвердительно кивнули, не проронив ни слова.

– Даю десять минут собрать личный состав и навести порядок. Ровно через пятнадцать минут двумя колоннами начинаем обходить левую и правую сопки вон теми лощинами, – он показал в сторону кустарников, протянувшихся по лощинам в сторону холмов, охватывая их клещами. – Левую колонну поведёт комбат один, правую я. Товарищ капитан, распределите людей. Ротным и взводным проверить оружие и боеприпасы. Недостающее взять у убитых. Атака по моему сигналу зелёной ракетой. Исполнять!

Люди безмолвно и в точности исполнили его приказ. Колонны втянулись в лощины и стали с флангов обходить высоты. Командир полка, наблюдая в бинокль за действием Савельева, понял его маневр и попросил штаб дивизии поддержать атаку огнём. В этот раз артиллеристы не подкачали. Дивизионные 76-мм орудия обработали верхушки высот, а 122-мм гаубицы крушили немцев за холмами. Савельев хорошо понимал, что артиллерия вторично долго работать не станет, минут пятнадцать, не более. Именно столько времени он и отпустил на приведение батальонов в порядок. Как только закончился артналёт, Савельев пустил зелёную ракету, дав сигнал к атаке.

Бойцы ринулись вперёд и, обойдя сопки, ворвались во вторую линию обороны, быстро очищая её от ошеломлённых немцев. Поставленные на высоты по приказу Савельева батальонные миномёты осыпали минами отходящего противника. Комполка ввёл в бой третий батальон, двинувшийся в образовавшийся прорыв и погнавший немцев от сопок. Прибывшие на полковой командный пункт командиры дивизии и корпуса быстро оценили обстановку. Во второй половине дня в прорыв ввели механизированную бригаду и всю стрелковую дивизию, отбросив к вечеру фашистов на тридцать километров.

Савельев, сдав командование начальнику штаба батальона, шатаясь от усталости, голодный, грязный, в рваной гимнастёрке вернулся на командный пункт полка. Он растерялся от присутствия трёх генералов и целой кучи полковников, среди которых оказался и начальник отдела контрразведки армии.

– Вот он, наш герой! – командир полка радостно представил Савельева.

Командир корпуса, генерал-майор, достал из поданной адъютантом красной коробочки орден Красной Звезды, проколол дырку в грязной гимнастерке Савельева, прикрепил орден и, полюбовавшись своей работой, сказал:

– Спасибо, капитан. Мне искренне жаль, что армейская разведка лишилась такого офицера. Подполковник, – генерал приказал командиру полка, – немедленно составьте наградные документы на Савельева, я подпишу и заберу с собой.

Поздравляя Савельева, начальник отдела контрразведки Смерш армии заметил с намёком:

– Вы бы, капитан, вот также напористо выявляли дезертиров, предателей, изменников родины и вражеских диверсантов. Пользы от вас было бы гораздо больше.

В своем рапорте Савельев никого не обвинил, скрыл факт бегства командиров и бойцов с поля боя, не осудил действия артиллерийских командиров при первом артналете, дал высокую оценку действиям командования полка и батальонов. Его начальству это не понравилось, зато отношение к нему в полку изменилось. Офицеры считали за честь пожать руку необычному особисту.

– Хорошо вас понимаю, товарищ подполковник, – Снигирёв закурил с разрешения начальника. – Мне, кадровому пограничнику, много пришлось насмотреться на художества особистов, особенно тех, кто тянул чекистскую лямку с двадцатых – тридцатых годов. Подсчитает ли кто-нибудь когда-нибудь, сколько же дивизий они сняли с фронта и отправили на расстрел и в лагеря?

– Спасибо, Иван Иванович, за понимание. Бурляев, к сожалению, похоже, из тех, о ком вы говорили. Но что делать, кому-то в главке он нужен здесь, – Савельев улыбнулся и подмигнул Снигирёву. – Будем работать с тем материалом, который нам отгрузили. Ну, а теперь о деле.

10

В тот день Бауру было особенно плохо. После утренней перевязки поднялась температура, пот лился ручьём, нательная рубаха, кальсоны и постельное бельё промокли насквозь. Ни переодеться, ни перестелить постель он не мог, ещё не мог вставать. Почему-то не приходил Миш. Баур был в отчаянии и до обеда так и провалялся в мокром белье в мокрой постели.

Около часу пополудни явился, прихрамывая, Миш. Вид он имел, мягко говоря, неформальный. Усталое, помятое лицо было всё в ссадинах и царапинах. На лбу красовалась шишка, а под правым глазом висел приличный синяк. Миш поздоровался, присел на соседнюю пустую постель, сжал кисти рук, положив их между ног, и, словно нашкодивший ребёнок, опустил плечи и голову.

– Что с вами, Миш? Вас что, в бетономешалке держали? – попробовал пошутить Баур.

Миш, словно очнувшись от дурного сна, без слов поднял Баура, раздел его, обтёр влажным и сухим полотенцами, переодел в чистое, перестелил постель и, уложив вновь, уселся в прежней позе. Баур не узнал сдавленного и дребезжавшего голоса Миша.

– Сегодня меня допрашивали, господин группенфюрер. Всю ночь и утро.

– Били, я вижу?

– Не то слово, господин группенфюрер, лупили чем попадя, обработали методично и тщательно, словно кёнигсбергскую отбивную. Левая нога особенно болит, по голени хлестали резиновой палкой.

– За что же они так вас?

– За вас, господин группенфюрер, – Миш бросил на Баура совсем недобрый взгляд, – и за фюрера, пусть земля ему будет пухом.

Баур уставился в потолок, соображая, о чём спросить Миша. Конечно, он предполагал, что Миша вскоре должны взять в оборот. Но он не чувствовал за собой никакой вины, его не мучило угрызение совести за избитого солдата. Баур привык считать солдат и офицеров расходным материалом войны, обученным, дисциплинированным и молчаливым расходным материалом. На то они и солдаты. На то и война.

– О чём они вас спрашивали, Миш?

– Они не спрашивали, господин группенфюрер, они выбивали сведения.

– Ну, а что вы, Миш?

– Ну что я мог им сказать? Я ведь ничего не знаю.

Миш лгал. Повели его на допрос в час ночи, полусонного, испуганного. Конвоиры то и дело подталкивали прикладами автоматов в спину. Допрашивали не в камере, а в хорошо обставленном кабинете. За столом сидел высокий майор в незнакомой форме: тёмно-синие бриджи, тёмно-зелёный китель из дорогой шерстяной ткани, не золотые, как у