Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников Страница 53

кого уже успели похоронить, но кто чудом, через ад допросов и унижений, вернулся домой. Вдоль борта, на откидных скамьях, сидели пятеро. На них была обычная гражданская одежда, подобранная работниками советской военной миссии в зоне союзников перед самым вылетом. В американском плену их держали не как солдат союзной армии, а как сбежавших зверей — в лагере для перемещенных лиц, но под замком, в отдельном блоке, обнесенном колючей проволокой. Американцы смотрели на них с брезгливым любопытством: на допросах их упорно называли «эсэсовцами», переодетыми, чтобы спасти шкуру. Бывшие союзники так и не добились, так и не удостоверились, что эти четверо имели отношение к исчезновению профессора Клаусена. Немецкий ученый так и не прибыл к месту встречи. Их освободили только после того, как из Москвы пришел глухой, но жесткий запрос, подкрепленный неопровержимыми данными. Обменяли, как в старину обменивали монету, на какого-то американского полковника, задержанного в Берлине за спекуляцию валютой. Равноценно ли? Для политиков — возможно. Для этих людей это была цена жизни.

Самолет слегка покачивало на встречных потоках воздуха. Оперативники смотрели вниз не отрываясь. Больше всех волновалась Маша Сорокина, которая не была дома четыре года.

Там, глубоко под крылом, плыла Европа. Уже не та, воюющая и мечущаяся в агонии, а залитая утренним солнцем, мирная, зеленая. Леса, аккуратные, словно вычерченные тушью, сменялись лоскутами полей, где уже не было видно воронок. Мелькали крыши деревушек — черепичные, красные, серые. Живые крыши. Война ушла отсюда дальше на запад, а теперь и вовсе закончилась. Там, внизу, люди, наверное, уже садятся завтракать, не вздрагивая от гула моторов, не пряча детей в подвалы.

— Смотри, — тихо сказал Буторину Коган. — Живут…

Он видел, как за кормой самолета уплывает тонкая нитка реки, игрушечный мост, стадо коров, рассыпавшееся по склону. Обычная, мирная, довоенная картина, которой они не видели, казалось, тысячу лет.

— А ведь они нас, наверное, даже не благодарят, — глухо сказал Буторин.

— Кто не поблагодарит? — не понял Шелестов. — Платов, Берия?

— Те, внизу, — кивнул на иллюминатор Буторин. — Французы, немцы, прочие. Не знают, какой ценой… Или знают, но не захотят помнить.

Шелестов ответил не сразу. Он смотрел на проплывающий внизу городок с островерхой кирхой. Для кого-то это была родина, а для него — просто географическая точка, над которой они пролетали, уносясь прочь, на восток. Он думал о том, что этот самый городок, может быть, год назад встречал немецкие танки аплодисментами, а теперь на его улицах — американские «джипы». Пришли новые победители.

— Оценит ли? — наконец спросил он, отрываясь от иллюминатора и поворачиваясь к товарищу. — Знаешь, когда мы там сидели, в этом их лагере для перемещенных, под замком, я много думал. Европа, она ведь как женщина, которая всю войну просидела в подвале. Она благодарна тому, кто выломал дверь и выпустил ее. Но пройдет время, она отряхнется, поправит прическу, наденет новое платье… И ей будет неприятно вспоминать, что она сидела в подвале, в грязи и страхе, и что кто-то видел ее такой. Ей захочется забыть, кто именно выломал дверь и какую цену за это заплатил.

Он помолчал. Внизу леса кончились, поползли квадраты полей, пересеченные лентами дорог.

— Они скажут, что освободили себя сами, — продолжил он негромко. — Что мы просто выиграли битву, но не войну за их умы. Мы отдали миллионы. Самых лучших. Самых молодых. Сложили головы под Москвой, Сталинградом, Курском, гнали их до самого их логова. А они? Они будут писать книги и снимать кино о том, как американцы высаживались в Нормандии. Как французское Сопротивление боролось. Им будет выгодно забыть, кто раздавил хребет зверю в его собственной берлоге.

Самолет слегка тряхнуло, когда они вошли в облачность. Белая пелена за стеклом скрыла землю. Европа исчезла. Остался только гул моторов и безмолвное небо.

— Но мы-то помним, — тихо, но твердо сказал Сосновский. — Мы и те, кто остался там, в земле, от Бреста до Волги. Мы заплатили. И эта цена исчисляется не долларами и не рейхсмарками — кровью. Ее не отмерить и не забыть.

Все снова прильнули к стеклу. Облака кончились так же внезапно, как и начались. Внизу, уже не аккуратными европейскими лоскутками, а широко, привольно раскинулись русские просторы. Леса, поля, перелески, а там, на горизонте, — темная живая ниточка: большая река.

— Свои, — выдохнул он.

Земля под крылом была родная. Израненная, выстрадавшая, но живая. Где-то там, внизу, бабы еще донашивали черные платки, пахали землю, голодные, разутые, но свободные. Свободные потому, что они, эти люди в самолете, и миллионы таких, как они, не позволили врагу пройти.

Оценит ли Европа? Вряд ли. Но сейчас это было не важно. Важно было то, что с каждой минутой все ближе становилась Москва, что внизу плыла своя прекрасная земля и что война, проклятая война наконец осталась позади, где-то там, за грядами облаков и государственными границами, которые они только что пересекли.

Самолет медленно заходил на посадку, и в мягком вечернем свете внизу уже можно было разглядеть огни — сначала редкие, потом все гуще, все ярче. Огни Москвы. Живые, теплые огни дома, который ждал их и верил в них.

Примечания

1

Гитлерюгенд (нем. Hitlerjugend — гитлеровская молодежь). Нацистская молодежная организация в гитлеровской Германии.

2

Корпус контрразведки (англ. Counter Intelligence Corps, CIC) — спецслужба Армии США во время Второй мировой войны и в начале периода холодной войны.