Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников Страница 49

нарушить свой союзнический долг и начну стрелять на поражение. Еще очередь, еще и еще! Американцы заметались и отползли метров на пятьдесят назад под защиту скал. Опытный у них командир, похвалил Буторин. Понимает, что здесь они все как на ладони. А если умный, то послал бы пару групп обойти меня. Виктор обернулся назад, глянул по сторонам, прикидывая, как он мог бы сменить позицию, когда станет совсем горячо.

Когда Буторин поднялся на площадку пулеметной позиции, Сосновский подтолкнул Зальцмана и побежал по тропе в сторону сарая, расположенного рядом с шале. Они пригибались и пробегали открытые участки, надеясь, что им повезет не натолкнуться на эсэсовцев. Но избежать этой встречи не удалось. Здоровенный солдат с автоматом стоял как раз у сарая и целился в кого-то по другую сторону поляны. Он не стрелял, но там явно была опасность. И когда перед ним появился «штандартенфюрер» в окровавленном мундире, а с ним какой-то невзрачный штатский, немец не раздумывая развернулся с автоматом, но нацелить его на незнакомцев и нажать на спуск он не успел. Сосновский быстро отбил в сторону оружие немца. Солдат выронил из рук автомат, который в рукопашной схватке был только помехой, но Сосновский был готов к этому. Он выдернул из-за голенища офицерского сапога финку. И как только немец попытался схватить его за горло, всадил ему лезвие под ребра. Немец захрипел, его хватка ослабла. Сосновский выдернул из тела нож и еще раз расчетливо нанес удар снизу точно в сердце.

Немец еще падал, цепляясь за своего противника, а Сосновский торопил Зальцмана:

— Август, бегите скорее в шале. Я вас догоню. Если там Клаусен, убедите его не уходить к американцам, сделайте последнюю попытку. Выясните хотя бы, где его материалы…

Зальцман сумел добежать до стены шале. Он заглянул в дверь и увидел Клаусена. Он сразу узнал его, несмотря на то что прошло несколько лет с момента их последней встречи. Ученый стал сухощавее, волосы на голове поредели, черты лица заострились, стали какими-то хищными. А ведь раньше он был душевным человеком, любил рассуждать о музыке, поэзии. И только теперь Зальцман вспомнил, что оставил автомат там внизу. Он провел рукой по пиджаку, нащупав в кармане «вальтер», который ему недавно передал русский разведчик. Стрельба слышна была с двух сторон, и она приближалась. Ученый понимал, что ему нужно торопиться, иначе приедет охрана Клаусена, придут американцы, и все, на этом его миссия окончится.

Отто Клаусен стоял у окна своего убежища — небольшого шале, затерянного среди елей и каменных осыпей, и смотрел в окно. Его глаза бегали по ландшафту, а пальцы рук в нетерпении сжимались и разжимались за спиной. Американцы должны были прийти с минуты на минуту. Непонятно, что там за бой идет внизу, в долине. Там были эсэсовцы, которые должны встретить американцев, и его инженер Краузе, который знал пароль, переданный американцами по радио. Столько дней, столько опасностей, трудностей перехода по Альпам, риск нарваться на фанатиков из «вервольфа». Знания, расчеты, формулы — в обмен на жизнь, лабораторию и контракт. Все честно. Война проиграна, и глупо тащить за собой в небытие то, над чем работал двадцать лет.

Ученый вздрогнул, когда за спиной скрипнула половица. Он резко обернулся и с удивлением уставился на мужчину с удивительно знакомым лицом. Они определенно были знакомы с этим человеком в штатском костюме, запыленным, забрызганным грязью, с растрепанными волосами.

— Вы не заперли дверь, Отто, — сказал мужчина по-немецки. — Это неосмотрительно.

Клаусен медленно покивал, узнав этого человека. Конечно, это знаменитый математик, его коллега Август Зальцман. В глазах коллеги горел тот лихорадочный, нездоровый огонь, который Клаусен видел у многих в последние дни апреля.

— Август. — Клаусен сказал это без удивления в голосе. Он лишь поправил очки в тонкой оправе. — Ты, я вижу, тоже решил не разделять участь рейха? Пешком через перевал? Это безумие.

— Я шел не за американцами. — Зальцман шагнул внутрь. От него пахло потом и сырой землей. — Я шел за вами, Отто.

Клаусен усмехнулся углом рта и отвернулся к окну.

— Вы не опоздали, Август. С минуты на минуту здесь будут «джипы» с белыми звездами. Я уезжаю. Если хотите, то я могу замолвить за вас словечко. Математик вашего уровня… им пригодится.

— Отто, вы не понимаете того, что вы делаете, — торопливо заговорил Зальцман. — Одумайтесь, откажитесь от этой затеи.

— Что? — опешил Клаусен. — Отказаться? Какого черта я должен отказываться? Вы не в себе, Август! — Голос Клаусена стал жестче. — Война закончилась, Август. Закончилась. Фюрер мертв, Берлин в руинах, наши города — груда щебня. А мы? Мы — товар. Самый ценный товар на этом пепелище. И я не намерен гнить в лагере для перемещенных лиц или сидеть в тюрьме по приказу какого-нибудь мстительного коменданта.

— Ваши исследования… — начал Зальцман, но Клаусен оборвал его:

— Мои исследования — это моя жизнь.

Зальцман подошел ближе. «Вальтер» тяжело оттягивал карман, но он пока даже не думал об оружии. Он хотел достучаться. Достучаться до человека, с которым сидел в одной лаборатории еще в Гейдельберге, с которым пил пиво и до хрипоты спорил о квантовой физике во время конференции в Швеции.

— Вы отдадите им «Голем»? Вы отдадите им то, что мы прятали от них четыре года? Они используют это, Отто! Не пройдет и десяти лет, как они начнут воевать с русскими. Или с китайцами. Им все равно, их интересуют только ресурсы. И мир снова вспыхнет! Только с вашим «Големом» война будет еще более разрушительной, жертв будет на порядок больше, потому что бомбы и ракеты станут падать точнее, а военные машины благодаря вам будут соображать без человека в тысячи раз быстрее. А если эти машины с вашим «Големом» вообще откажутся от человека, будут «думать» сами? Это будет ад, какой нам и не снился! Вы понимаете, что ваши формулы… они убьют миллионы?

Клаусен снял очки, протер стекла и снова водрузил на нос. Движения его были спокойными, почти сонными.

— Август, я устал. Я устал от пафоса, от идеалов, от великой Германии и великой миссии. Мы проиграли. Проиграли всё, оставив этому народу только вековое осознание своей вины перед человечеством. Но мне на это плевать. Теперь каждый выживает как может. Мне нужно признание. Мне нужен университет, а не подвал с картошкой. Мне нужно, чтобы коллеги аплодировали моим статьям, а не плевали вслед. Мне все равно, на каком языке будет написана табличка на моем кабинете. Немецкий, английский, испанский — это просто звуки. Деньги, лаборатория, безопасность — вот единственный