Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников Страница 38

Она посмотрела на его взволнованное лицо, на руки, которые он нервно сжимал в кулаки, и ее сердце, закаленное работой в подполье, вдруг пропустило удар. Впервые за долгие годы она почувствовала себя не бойцом, не радисткой Марго, а просто женщиной Машей, которой кто-то хочет подарить мир.

— Там правда так красиво? — спросила она шепотом, боясь спугнуть это хрупкое видение.

Этьен не ответил. Он только взял ее руку, сжимавшую ремень рации, и осторожно, словно она была сделана из самого тонкого альпийского стекла, поднес к своим губам и поцеловал. И в этом жесте не было вызова, не было наглости — только благоговение и обещание. Машина тем временем выбралась на очередной перевал, и перед ними в разрыве между скал открылась бескрайняя, залитая майским солнцем даль, где горы встречались с небом. Им обоим на миг показалось, что там, за этим перевалом, их ждет не просто долина, а та самая новая, мирная жизнь, о которой он только что говорил.

Мария смутилась, ее щеки покрылись румянцем. Как давно она не слышала таких слов, не чувствовала к себе такого отношения со стороны мужчины. Девушке было уже двадцать четыре года. Три года она проработала в резидентуре в Берлине. Почти полгода заняла ее переброска в столицу нацистской Германии через третьи страны. А до этого почти год интенсивной подготовки. У Марии было два важных качества — великолепное, практически свободное владение немецким и английским языками. Английским, конечно, похуже, но вот немецкий Маша знала просто отлично. С ней еще в средней школе занималась Марта Карловна, учитель немецкого языка, которая уловила особенность речи девочки, практически берлинский акцент. Она проводила много времени с Машей Сорокиной, наслаждаясь ее произношением и вспоминая свою молодость.

Мария включила радиостанцию, убедилась, что батарея подзарядилась, и принялась, как и велел Шелестов, прослушивать эфир на тех частотах, на которых удалось в свое время поймать передачу лаборатории Клаусена. Приложив к уху один головной телефон, девушка не спеша крутила верньер, вслушиваясь в треск и помехи эфира. Она была далека от армейских частот, поэтому почти ничего не могла поймать. Несколько раз ей попадалась музыка, в том числе и французская. Она узнала голос Эдит Пиаф, и сразу же щеки девушки снова вспыхнули. Мысли вернулись к словам Этьена, его признанию.

— «Валгалла», «Валгалла»! Ответьте, я группа «Алсос»!

Рука Марии дрогнула, и она едва не ушла с этой волны. Пальцы вцепились в рифленую поверхность колесика верньера. Опять вызывали «Валгаллу» — так американцы именовали лабораторию Клаусена. Она их нашла! И снова этот голос, говоривший по-немецки, но, хорошо зная и английский язык, девушка сразу уловила, что по-немецки говорил англичанин или американец.

— Виктор Алексеевич! — громко позвала Мария, не отрываясь от передатчика. — Остановитесь! Есть связь! Американцы вызывают «Валгаллу».

Буторин с удивлением оглянулся на девушку, а Коган замигал фарами, сигнализируя передней машине, и стал останавливаться, съезжая на край дороги, ближе к скалам. Мария слушала, рука нащупала не глядя блокнот и карандаш. Она стала записывать сведения, которые удавалось расслышать. Через минуту, сдав задом, к «Доджу» подъехал и вездеход. Шелестов с Сосновским выскочили и подбежали к машине. Маша предупреждающе подняла руку, чтобы пока ничего не говорили и не мешали. Потом она медленно опустила руку с головным телефоном и улыбнулась оперативникам.

— Американцы их ждут. Какая-то группа «Алсос». Они знают, что Клаусен двигается на запад. Их будут встречать. Точка — Гнаден-Вальд, объект тринадцать.

— Маша! — Шелестов еле удержался, чтобы не полезть в машину прямо через Буторина, сидевшего на переднем сиденье, чтобы ее расцеловать. — Ребята, карту! Гнаден-Вальд, где это… что-то знакомое.

— Это лесной массив севернее, северо-восточнее Инсбрука, — подсказала Мария и ткнула пальцем в карту. — Вот здесь. Но что за объект тринадцать?

— Разберемся на месте! — решительно заявил Шелестов. — Теперь нам их просто надо догнать. Хотя бы в пределах прямой видимости. Какой у них символ на машинах — черный треугольник с белой серединой на белом фоне? Ребята, проверьте машины, воду, колеса, всем оправиться, пардон, не при дамах будет сказано!.. Что у нас с бензином, Боря?

— Сейчас посмотрю, — ответил Коган, вылезая из машины. — В принципе, теперь дорога только вниз будет. Километров на триста хватит.

Отвернувшись, оперативники позволили Маше сходить за крайние скалы и сами сбегали в укромные места, чтобы справить нужду. Теперь остановок может и не быть. Маша будет постоянно слушать эфир, а им нужно смотреть по сторонам, не отнимая от глаз бинокля. Все собрались у машин, и Шелестов стал проявлять первые признаки нетерпения:

— Черт, куда Борис запропастился?

Оперативники переглянулись, сообразив, что Коган почему-то еще не вернулся. Но тревога оказалась напрасной. Коган появился из-за скалы и двинулся к машине торопливым шагом. Он виновато улыбался, разводя многозначительно руками. Шелестов махнул рукой, и они двинулись было к своему вездеходу, но Коган их остановил:

— Секундочку, друзья мои, секундочку. Не спешите.

— Ты чего, Боря? — удивленно спросил Буторин. — Живот скрутило, что ли?

— В какой-то мере, — улыбнулся Борис. — В переносном смысле!

Он вдруг вытащил из-за ремня пистолет и, взведя курок, прижал дуло к шее Леблана под скулой. Француз побледнел, но стоял не шевелясь. А Коган, продолжая держать пистолет возле шеи Этьена, достал из кармана две свернутые в маленькие квадратики бумажки и две полоски ткани, видимо, оторванные от носового платка.

— Что случилось? — Шелестов уставился на Когана, на француза. — Объяснись?

— А вы почитайте, почитайте, что в этих записочках. А заодно по карманам пошарьте у Этьена. Вы увидите, что он полосочки от носового платка отрывал. И спросите зачем. И зачем, кому он записки оставлял на всех наших остановках, помечая место закладки приметной полоской ткани, которая на ветру хорошо видна на фоне серых скал.

— Этьен? — Буторин угрожающе нахмурился и, подойдя к французу, вывернул карманы его куртки, а потом и брюк. Нашелся и блокнот, и карандаш. И, конечно, порванный носовой платок. Мария хмуро смотрела на француза. Тот поймал взгляд девушки и опустил голову. Шелестов и Сосновский развернули обе записки и молча стали читать.

— Значит, время и направление? А в последней еще и точку встречи указал! Этьен, что это значит? Ты на кого работаешь?

Француз молчал, с тоской глядя на горные вершины. Коган и Буторин молча связали Леблану руки за спиной шпагатом, а потом развернули его лицом ко всем остальным. Пистолет, который он убрал за ремень, Коган снова достал, подойдя к французу вплотную.

— Советую говорить, а то я очень злой. И терпение у меня может лопнуть вместе с твоей головой.

— Что