Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников Страница 32

Сердце Михаила сделало лишний удар, но ни одна мышца на лице не дрогнула.

— Направление? — спросил он ровно.

Майор махнул рукой на запад, но не прямо, а чуть севернее, туда, где заснеженные пики уходили в облака.

— Они свернули на Зальцбургскую трассу, но не основную. Есть старая дорога через Имст. Она хуже, но короче, если идти к перевалу. Если они не сунулись в туннель, который, говорят, завален, то к вечеру будут у американских аванпостов в районе Вергля или Шваца. Но если они свернут на Кицбюэль, тогда дорога их ждет непростая. Там, говорят, прошли сильные дожди.

Оперативник кивнул, запоминая каждое слово.

— Хорошо, господа. Вы очень помогли рейху.

Майор медицинской службы вдруг порывисто схватил Сосновского за рукав кителя. Глаза за стеклами пенсне лихорадочно блестели.

— Послушайте, штандартенфюрер… Я не знаю, кто вы на самом деле, и знать не хочу. — Он говорил быстро, пока гауптман не слышал, отойдя к повозке. — Но тот, кого вы ищете… эти ученые… если вы их догоните, это сделает их счастливыми? Или… — Он запнулся. — Или остановит?

Сосновский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом аккуратно высвободил рукав и ответил:

— Лечите раненых, майор. Это ваш долг. А мой долг… он там, впереди.

Он козырнул четко, по-уставному и направился к вездеходу, который стоял на обочине. Майор смотрел ему вслед.

— С ума сойти, — пробормотал гауптман, подходя к майору. — Нашел время искать каких-то штатских. Война проиграна. Какой смысл?

Майор смотрел, как армейский вездеход и трофейный американский «Додж» объехали по обочине колонну с ранеными и скрылись за холмом. Он покачал головой. И видя, что гауптман не понимает его, все же ответил:

— Вы знаете, я работал в госпитале, куда поступали эсэсовцы. Это, я вам скажу, не просто другая категория людей, это иное явление природы. Хотя… — Майор покачал головой и ткнул рукой в ту сторону, куда уехал гауптштурмфюрер со своими солдатами. — Хотя разницу вы только что видели. А этот штандартенфюрер, если он кого-то ищет, чем-то занят важным, хотя война для всех уже кончилась, кроме сумасшедшего. Не похож ведь штандартенфюрер на сумасшедшего? Но если такие люди, люди холодного рассудка и железной воли, продолжают работать, несмотря на то что война кончилась, мне становится страшно. Те люди в грузовиках и автобусе, их охрана из СС. И еще этот штандартенфюрер… Я просто надеюсь, что он ищет их не для того, чтобы объединить усилия.

Направление было понятным, Шелестов с Сосновским с удовлетворением переглянулись. Дорога там тяжелая для обычных грузовиков и автобуса, но если Клаусен пошел тем путем, значит, для него главное не скорость, а скрытность. Или его ждут именно в том районе, труднодоступном, куда по своей воле никто не поедет, когда есть хорошая дорога на Инсбрук.

— Мы можем их догнать, ведь у нас две машины-вездехода, — уверенно заявил Сосновский, а Шелестов странно посмотрел на него и задумчиво сказал:

— Ты уверен? Кто охраняет Клаусена? Горные егеря из «Принца Евгения»? А у тебя нашивка какая, штандартенфюрер? Как-то этот майор медицинской службы не очень хорошо отзывался вообще об эсэсовцах и о головорезах из горных егерей в частности. Я не увидел в его глазах симпатии к тебе, хотя ты и спас ему жизнь. Этот контуженный его запросто пристрелил бы.

Машина карабкалась вверх по мокрому серпантину, и с каждым витком дороги мир внизу казался все более игрушечным. Крытый брезентом трофейный «Додж», который вел Коган, тяжело ревел на подъемах, его двигатель надрывался от долгой нагрузки. Буторин перебрался на заднее сиденье, а Зальцман уселся рядом с Борисом. Коган заметил, что после их откровенного разговора там, у входа в пещеру немец стал держаться к нему ближе. Оперативник сидел за рулем, вцепившись в баранку так, будто это был штурвал самолета, попавшего в штопор. Глаза его, красные от бессонницы и едкого ветра, неотрывно следили за дорогой — мокрой, скользкой, местами еще заваленной обломками скал и военной техники, которую некому пока было убрать. На заднем сиденье, сжимая немецкий автомат, сидел Леблан. Странно, но у француза, как говорится, ни в одном глазу сна, хотя все в группе вымотались до предела. Зальцман, сидевший рядом с Коганом, выглядел плохо. Он был, как и все, небрит, от него пахло потом. Волосы с заметной сединой были растрепаны ветром, очки на переносице сидели криво, но он не поправлял их. Он смотрел вперед, на бесконечную ленту дороги, и иногда — вниз, в пропасть, где еще дымились остовы немецких грузовиков.

Коган заговорил не сразу. Он дал машине выровняться на коротком прямом участке, бросил взгляд в зеркало заднего вида — пусто, только серый камень и зелень альпийских лугов, которая уже начинала пробиваться сквозь грязь и гарь войны.

— Вы уверены, герр доктор? — спросил он по-немецки. — Вы хорошо знаете Клаусена. Уверены, что он рванул сразу к американцам? Что он попытается вообще укрыться ото всех в какой-нибудь глуши?

Зальцман вздрогнул, будто очнувшись от глубокого забытья. Он повернул голову, и Коган увидел его глаза — выцветшие, водянисто-голубые, но с какой-то странной, болезненной решимостью во взгляде.

— Я не очень близко знаком с Клаусеном, — сказал Зальцман тихо, почти шепотом, но в тишине работающего мотора его было слышно отчетливо. — Но из того, что я о нем знаю, — это то, что он педант. Он не бросит расчеты. Он не бросит образцы. Это его детище. Его смысл жизни. Он скорее отдаст жизнь, чем позволит кому-то другому открыть его сейф.

— Жизнь он как раз отдаст, — криво усмехнулся Коган, входя в очередной вираж. Колесо машины прошло в сантиметре от осыпавшегося края дороги. — Вопрос — кому достанутся сейфы?

Зальцман промолчал. Он снова уставился вперед. Коган покосился на его профиль — острый, птичий, с крупной каплей пота, стекающей от виска к подбородку.

— Вы ведь хорошо знаете его работы, — продолжил Коган, не повышая голоса. — Вы были таким же, как и Клаусен, пока… пока не случилось это все.

Зальцман дернулся как от удара.

— Я… я верил, — выдохнул он. — Мы все верили. В технику. В прогресс. В то, что мы — лучшие умы и наш долг — создавать.

— Создавать что? — Коган резко крутанул руль, объезжая сгоревший мотоцикл с распластанным рядом телом в мышино-сером мундире. Труп уже начали клевать птицы, и