Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников Страница 30

Борис подался вперед, и в его глазах Зальцман увидел не ярость палача, а боль человека, пережившего ад.

— Я прошу вас, Август, помочь не Сталину и не коммунистам. Помогите мне, Борису Когану, еврею, не дать повториться этому кошмару. Помогите нам найти Клаусена не для того, чтобы завоевать мир, а для того, чтобы тот, кто придет после Гитлера, не смог уничтожить его одним ударом. Чтобы следующая война, если она случится, не стала последней. Во имя тех миллионов, кто уже никогда не проснется.

Наступила долгая, тягучая тишина. Слышно было только, как скатываются по склону камешки, как в пещере оперативники разбирают брошенные вещи. Зальцман закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он плакал. Плакал впервые за много лет. Он плакал от стыда, от страха, от страшной ясности, которая вдруг открылась ему. Он вспомнил лицо своего дяди, умного, доброго человека, который учил его физике. Вспомнил, как они гордились своей «арийской наукой», как презирали всех остальных. Какими же слепцами они были! А этот русский, этот враг, которого он должен был ненавидеть, сейчас говорил ему правду. Самую горькую, но правду.

Зальцман отнял руки от лица. Оно было мокрым от слез, но в глазах появилось новое выражение — твердость.

— Я… я не знал… вернее, я не хотел знать. Я опьянел от всего этого. От формы, от маршей, от сознания собственного превосходства. Простите меня… если это слово вообще уместно.

Он шумно выдохнул и выпрямился.

— Хорошо, господин Коган. Борис. Я помогу вам. Я не хочу, чтобы то, что сотворил Гитлер, повторилось снова. Я помогу найти Клаусена. Для вас. Для тех, кого убили. И… может быть… для моего дяди, для фрау Гольдштейн.

Коган кивнул. Он не стал улыбаться, не стал хлопать его по плечу. Он просто кивнул, принимая это решение как должное, как единственно возможное для человека, очнувшегося от наваждения. Война заканчивалась. Но начиналась другая битва — битва за будущее, и в ней союзниками становились самые неожиданные люди, связанные общей памятью об ужасах прошлого. Коган поднялся и вернулся в пещеру, где принялся складывать в коробку обрывки документов. Сосновский в это время обыскивал труп штандартенфюрера. Извлек из его кармана документы и подошел к Шелестову.

— Смотри, штандартенфюрер Фишер. Тот самый, что должен был принять груз, который так и не пришел сюда. Еще одно подтверждение, что мы нашли то, что искали. И судя по состоянию тела и физическим условиям окружающей среды, я думаю, что ушли они не больше двух суток назад. Может, лишь вчера.

Увидев Когана, вернувшегося в пещеру, оперативники пошли к нему, с беспокойством посматривая на ворота, за которыми остался немецкий ученый.

— Все нормально, — спокойно ответил Борис. — Он нам поможет. Он все понимает правильно и без истерик.

— Ну и хорошо, — кивнул Шелестов. — Что дальше? Как будем искать Клаусена?

— Может, по следам? — предложил Буторин. — Дорога здесь одна, техника тяжелая, далеко не уйдут. Это первое. Второе, мы знаем направление. Клаусен не пойдет назад к Зальцбургу. Там он рискует столкнуться с советскими войсками, хотя и была договоренность между союзниками остановиться на линии боевого соприкосновения. Он пойдет к Инсбруку. А там, если не ошибаюсь, единственная дорога, по которой можно проехать на машине.

Шелестов медленно обвел взглядом лица товарищей. В их глазах он видел то же, что чувствовал сам: усталость, горечь, но и стальную решимость идти до конца. Он последний раз окинул взглядом разгром. На верстаке, заваленном мусором, одиноко и нелепо стояла наполовину пустая бутылка рейнского и граненый стаканчик. Немцы уходили так быстро, что не успели даже допить. Шелестов шагнул к выходу, на свет. Солнце резануло по глазам, заставив зажмуриться. Внизу, в долине, зеленела трава. Ну, ей можно зеленеть и радоваться солнцу, а им…

— Собираемся! Выходим через пятнадцать минут! — приказал Максим.

Когда на бегу Сосновский попросил Шелестова, чтобы тот посадил Зальцмана в «Додж» вместе с Коганом, Максим не сразу понял, что это пришло в голову Михаилу. Но когда тот переоделся в мундир застрелившегося штандартенфюрера с еле застиранным от крови плечом, то Шелестов только покачал головой. Сейчас было не время перебирать все плюсы и минусы. Такого рода операции, когда в активе только множество неизвестных, приводят к успеху уже не на логике понимания ситуации, а на кураже, на эмоциях, на прошлом опыте, интуиции, которая подсказывает действия в каждую секунду.

Так они и ехали. На армейском немецком штабном вездеходе впереди Шелестов и Сосновский, более или менее экипированные по-офицерски, а сзади в «Додже» Буторин с Коганом, а за их спинами на боковых сиденьях Зальцман, француз и Мария. Задача была простая — ехать как можно быстрее на запад в общем направлении на Инсбрук и по дороге любыми доступными способами выяснять, не появлялась ли под охраной эсэсовцев колонна с оборудованием и архивом Клаусена. Как выяснять? Никто представления не имел, как именно. Да и как могла эта колонна выглядеть, тоже никто не знал. Ситуация подскажет. И она подсказала через пару километров, когда машины группы выскочили с серпантина в очередную альпийскую деревню. Тут происходило что-то непонятное. В середине деревни и на дороге до самого ее конца столпились несколько десятков человек, гужевые повозки, грузовики самых разных марок, несколько легковых автомашин. Шум стоял страшный и от рева моторов, и от крика людей, причем не только мужчин, но и женщин. Сосновский поднялся в полный рост, придерживаясь за лобовое стекло, а Шелестов продолжал гнать вездеход, не сбавляя скорости. Они подъехали к тому, что по-русски можно было назвать форменным бардаком при бегстве поверженной армии. Судя по всему, какое-то тыловое хозяйство вермахта, подчиняясь общему приказу отступать на запад через горы, не спеша, насколько позволяло состояние авто и гужевого транспорта, двигалось в указанном направлении. Замедляло движение некоторое количество раненых и пожилые солдаты, набранные в последний месяц войны в рамках тотальной мобилизации. Да и женщины из числа семей кого-то из офицеров и хозяйственников тоже смертельно устали, оголодали и не могли уже двигаться. Понуро стояли и лошади, пытаясь найти губами хоть какую-то растительность на каменистой дороге.

Шум и крики, как оказалось, были из-за того, что какой-то гауптштурмфюрер с перевязанной головой, возможно, и крепко контуженный, размахивая пистолетом, пытался организовать оборону деревни и приказывал всем занять позиции на окраине, копать окопы и таскать бревна для блиндажей. С гауптштурмфюрером было около двух десятков эсэсовцев с такими же безумными глазами волков, загнанных охотниками к линии красных