Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов Страница 21

На первое подали баварский гороховый суп-пюре с постной свининой, а на второе – жареного лосося с шампиньонами. В конце обеда Доррис сказала:

– У вас прекрасная коллекция картин.

– Это в основном хорошие копии, – заметил Ганфштенгль, – на большее у нас пока не хватает средств. Но вот немцы да, это подлинники.

Он подошел к пейзажу, написанному в стиле постимпрессионизма.

– Вот, поглядите. Это фон Штюк. Мило, не правда ли? А вот эта, – он указал на картину с изображением улицы Мюнхена в дождливую погоду, – вам никого не напоминает?

– Тулуз-Лотрек, – неуверенно ответила Доррис.

– Вы абсолютно правы! – обрадовался Ганфштенгль. – Только это Олаф Гульбрансон, ученик и последователь Лотрека. Он, кстати, ещё и замечательный карикатурист.

Женщины помогали служанке убирать посуду, дети умчались в сад. Эрнст предложил до десерта выпить по рюмочке коньяка и выкурить по сигаре. Мы разместились в его кабинете. Я спросил:

– Эрнст, как вы оказались в ближайшем окружении фюрера?

– А я уже вам говорил – из чувства любопытства. Однажды побывав в двадцать первом году на собрании, где выступал Гитлер, мне показалось, что на фоне всех этих скучных и замшелых монархистов-сепаратистов, крикливых фигляров-коммунистов, нудных либеральных фантазёров нашёлся весёлый парень. Голова его, конечно, была напичкана всякой сумасбродной эклектикой, приобретённой на лекциях профессора Хаусхофера, но он единственный говорил понятные и близкие всем немцам слова.

Я хорошо понимал Ганфштенгля и слушал его, не перебивая.

– Я как-то подошёл к нему, представился и прямо заявил, что согласен с ним на девяносто пять процентов. Гитлер рассмеялся. Он выразился примерно в том духе, что оставшиеся пять процентов никогда не смогут стать препятствием для установления нашего взаимного сотрудничества. Так всё и началось. Я помогал ему налаживать связи в среде мюнхенской интеллигенции, монархистов, банкиров, крупных промышленников и торговцев, с кем был знаком лично или кто помнил и уважал моего отца. Фюрер неоднократно бывал у нас с Еленой в гостях на Генцштрассе.

У нас бывали и первые его сторонники, стоявшие у основания НСДАП. Среди них Антон Дрекслер, рабочий кузнец, честный и непосредственный человек, истинный основатель партии; Дитрих Эккарт, поэт, публицист и известный переводчик, очень образованный человек, так рано ушедший из жизни; Герман Эссер, бывший коммунист, шалопай и бабник, но бывший лучшим после Гитлера оратором партии. Эти ребята на дух не переносили чуть позднее примкнувших к Гитлеру Хауга, Морица, Ульриха Графа, Амана. И просто ненавидели Розенберга, Гесса, Рема, Геббельса, Гиммлера.

В двадцать третьем году я купил хороший дом в Уффинге, рядом с маминой фермой. Именно там прятался Гитлер в ночь после «Пивного путча». Кто-то выдал нас. Мне пришлось бежать в Австрию, а Гитлера арестовали. Кстати, Гесс в Австрии рассказал мне, что прятался у вас. И хотя я его предостерегал не возвращаться, он, обуреваемый необузданным честолюбием, вернулся в Мюнхен и сразу был отправлен в Ландсберг, в компанию к Гитлеру, где они и настрочили эту белиберду под громким названием «Майн кампф». Господи! Ну, надо же было такое насочинять! Знаете, после выхода из печати этого «шедевра» в партии произошёл раскол, тысячи рядовых членов от стыда вышли из её рядов.

Я с большим интересом слушал Ганфштенгля. Многое я знал, о многом догадывался, с чем-то был не согласен. Но меня поражала точность его оценок и характеристик, независимость мышления. Я спросил:

– Эрнст, а вы не боитесь с такими взглядами находиться рядом с Зепом Дитрихом, Шаубом, Брюкнером?

– Боюсь, – он засмеялся и налил нам коньяка, – любой нормальный человек будет бояться этих ребят. Но уверяю вас, они меня тоже боятся. Потому что не понимают, кто я, и почему Гитлер со мной водит дружбу. А такие негодяи, как Розенберг, Гесс, Гиммлер, понимают и поэтому боятся меня ещё больше. Ведь я один стараюсь удержать фюрера от их параноидальных бредней антисемитизма и человеконенавистничества.

В кабинет вошли Доррис и Елена. Было уже поздно. Мы чудесно провели время в гостях у Ганфштенглей. Провожая нас, Эрнст сказал на прощанье:

– Никому не верьте, Ганс. Вокруг Гитлера формируются три сообщества: тупые костоломы и убийцы, потенциальные убийцы с претензией на идеологию и кадровые офицеры во главе с Герингом. Меньше всего фюрер доверяет последним. Будьте осторожны.

28

После непродолжительного отдыха в Мюнхене Гитлер возобновил агитационные полёты 18 апреля 1932 года. Вначале мы отправились в Гляйвиц, после вылетели в Бреслау, а 20 апреля, в день рождения фюрера, в Кёнигсберг. После Кёнигсберга мы вылетели в Галле, затем в Кассель. До 24 апреля Гитлер, благодаря использованию авиации, выступил на встречах избирателей во Франкфурте-на-Майне, Висбадене, по два раза в Гамбурге и Берлине, Киле, Фленсбурге и Мюнхене.

Закончив эту серию полётов, я получил расчёт в Коричневом доме. Надо признаться, НСДАП расплатилась со мной щедро. На мой банковский счёт была переведена сумма, равная моему годовому денежному содержанию в «Люфтганзе», которая мне также регулярно перечисляла мою месячную зарплату. Мы окончательно решили купить свой дом. Пусть небольшой. Пусть не очень новый. Но свой. В этом деле нам, как всегда, свою неоценимую помощь оказала мама.

Дело в том, что моя работа не позволяла выкроить даже несколько дней на осмотр предлагавшихся строений. Доррис чаще стала болеть. Участились случаи кратковременной потери сознания. Её осматривали лучшие доктора Берлина, Мюнхена, Нюрнберга, Гамбурга, Дюссельдорфа. Она выезжала на обследование в Вену и Цюрих. Врачи недоумевали. Одни советовали немедленно забеременеть и родить второго ребёнка. Другие категорически запрещали. Ей запретили водить машину. Доррис похудела. Её глаза оставались такими же прекрасными, как в юности, но только я один видел в них еле уловимую искорку тревоги. Они как будто говорили мне: «Ганс, мой любимый, мой дорогой, мне плохо. Помоги мне». Я целовал эти глаза, её руки, обнимал её хрупкое тело. Но я был бессилен.

Моя мать, как-то заглянув к нам, завела разговор:

– Пока ты с господином Гитлером летал по всей Германии, твоя мать побывала в Зеефельде, в гостях у старой подруги. Присмотрела я там хорошенький домик с замечательным садом. Участок прямо на берегу Пильзенского озера.

– Мама, так ведь это же далеко.

– И вовсе нет. До центра Мюнхена каких-то тридцать с небольшим километров.

– Так ты прибавь ещё столько же от Мюнхена до аэропорта, – не унимался я.

– А ты поезжай и посмотри. Я абсолютно уверена, вам с Доррис очень понравится. Тебе особенно. Не надо будет мотаться невесть куда на твою любимую рыбалку. Сел на лодку и, пожалуйста, лови себе на здоровье. И Доррис будет на