Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов Страница 19

Он изменился в лице.

– Знаете, Баур, я, откровенно говоря, опасаюсь полётов.

Он придвинулся ко мне вплотную и пристально глядел мне в глаза с надеждой на помощь. Я постарался его успокоить. Я говорил, что современный пассажирский самолёт надёжен и комфортен. В заключение я сказал:

– Мой фюрер, если вы всё же опасаетесь, советую садиться спереди, рядом с пилотской кабиной. Даже рядом со мной, в кресло бортинженера. Во-вторых, запаситесь леденцами, возите их всегда с собой и сосите во время полёта. Это здорово помогает. В-третьих, старайтесь никогда не глядеть в пол или вниз через иллюминаторы. Смотрите через пилотскую кабину в лобовое стекло. Вы будете психологически гораздо увереннее. В полёте пейте горячий кофе или чай. Это отвлекает и успокаивает. Вот, собственно, и всё.

– Баур, – он встал и крепко пожал мне руку, – я верю в вас.

26

Первая серия полётов с Гитлером выдалась на март – апрель 1932 года. День обычно начинался с того, что мы с Максом Цинтлем, моим бортинженером, приезжали рано утром на аэродром и готовили самолёт самым тщательным образом. Не менее двух часов уходили у нас на полную ревизию машины. Все наши манипуляции контролировали эсэсовцы под командой Зепа Дитриха.

Мы начали с полёта в Дрезден. Гитлер в сопровождении членов избирательного штаба прибыл на аэродром Мюнхена в полдень. Он был в новом длинном кожаном пальто чёрного цвета, выглядел бодро, шутил, подзадоривал Гофмана и Шауба, которые явились с кислыми минами. Я показал фюреру самолёт, провёл по салону. Гитлер всё внимательно осмотрел, заглянул в пилотскую кабину, туалет, увидел термосы с кофе и чаем и остался довольным.

– Баур, – заметил он, – вы педант. Я тоже. Поэтому мы, безусловно, сработаемся.

Гитлер, конечно, опасался. И хотя он держался оптимистично, даже задиристо, глаза и руки выдавали его волнение. Я посадил его рядом с собой в кресло бортинженера, остальные разместились в салоне, кому как было удобно. С погодой нам повезло. Я держал машину на высоте 4500 метров. Гитлер чувствовал себя хорошо, спрашивал о приборах, интересовался техническими характеристиками самолёта. В середине полёта Цинтль угостил нас кофе, и я видел, как фюрер пил его с большим удовольствием.

Я мягко посадил машину в Дрездене, подрулил к зданию аэропорта. Гитлер вместе со штабом, встречавшим его гаулейтером Саксонии и охраной из местных штурмовиков, уехал на собрание. Примерно через час вся компания вернулась на аэродром. В буфете аэропорта быстро выпили по чашечке кофе, съели по бутерброду и отправились в Лейпциг. Там Гитлер выступил в переполненном до отказа городском выставочном зале. Ровно через час мы уже были в воздухе и летели в Хемниц, а ещё через полтора часа приземлились в Плауэне.

Была уже ночь, и я, честно говоря, побаивался сажать машину на маленький аэродром Плауэна, расположенного в северных отрогах Рудных гор. Но всё, слава богу, обошлось. Пассажиры не заметили моего волнения. Ганфштенгль, покидая салон, хлопнул меня по плечу и весело сказал:

– Ну, Баур, вы настоящий маэстро. Похоже, с вами мне не удастся испытать удовольствия свободного падения.

– Ещё не вечер, Пуци, – угрюмо заметил выходивший вслед за ним Гофман, – ещё не вечер. – От фотографа несло коньяком.

Утром следующего дня мы вылетели в Берлин. Гитлер был в приподнятом настроении. По нему и не ощущалась та тяжёлая психофизическая нагрузка, выпавшая на его плечи за минувшие сутки. Дальний перелёт из Баварии в Саксонию, пять городов, пять выступлений. Я был горд за него и искренне счастлив, принося пользу своему фюреру.

В берлинском аэропорту Темпельхоф Гитлера ожидали тысячи членов партии, штурмовики с развёрнутыми знамёнами. К трапу самолёта подошли Геринг, Геббельс, Гиммлер, Грегор Штрассер, другие партийные лидеры. В этот день Гитлер выступал в берлинском Дворце спорта. Геринг вручил мне пригласительный билет и сказал, чтобы я был непременно.

Берлинский Дворец спорта ещё за несколько кварталов был оцеплен усиленными нарядами полиции и конной жандармерии. Сам дворец находился в плотном кольце штурмовиков. Хотя правительство в декабре тридцать первого года запретило ношение формы военизированных структур всех политических партий Германии, штурмовики были облачены в новую коричневую форму. Полиция их не трогала.

Я думаю, Гитлер произнёс одну из лучших своих речей. В столице Пруссии, где к НСДАП традиционно относились враждебно, он основной акцент сделал на социальные вопросы. В условиях разразившегося экономического кризиса безработица вновь стала главным бичом немцев. Когда же Гитлер произнёс: «Отдайте свои голоса НСДАП, и через полгода я ликвидирую безработицу в стране, я, став канцлером, лично устрою на работу каждого безработного», – зал взорвался одобрительным гулом. Это был полный успех.

После выступления Гитлер и Геринг пригласили всех партийных руководителей, всех членов избирательного штаба на ужин в ресторан отеля «Кайзерхоф». Меня не пригласили. Это задело мое самолюбие. Но я стерпел. Поздно вечером ко мне в номер постучали. Я отворил дверь и удивился. С бутылкой коньяка в одной руке и с рюмками в другой стоял Ганфштенгль.

– Господин Баур, вы позволите? – спросил он.

Ганфштенгль был абсолютно трезв. Он весело балагурил о полётах, сыпал шутливые замечания в адрес Гофмана и Отто Дитриха, саркастически отзывался о «янычарах» фюрера, к которым он относил Зепа Дитриха, Шауба, Брюкнера, Гиммлера и всех штурмовиков и эсэсовцев. Но он серьёзно и с уважением говорил о Геринге. Ганфштенгль тонко угадал причину моего настроения. Он разлил коньяк и предложил выпить:

– Дружище Ганс! Давайте выпьем за самое драгоценное, что есть у нас с вами. За наших прекрасных жён и детей.

Мы выпили. Ганфштенгль посетовал на то, что в номере нет фортепьяно, закурил.

– Мой вам совет, дружище, – он уселся на стол и вновь разлил по бокалам коньяк, – не терзайте пустяками свою душу, не томите себя мелким тщеславием и завистью. Всё это пустое. Гитлер, безусловно, великий человек. Ему нужно многое прощать. А большинство из его окружения – это мелкие людишки, толкающиеся перед его ногами, безмозглые фанатики и карьеристы, уголовники и проходимцы. Все они дилетанты, самоучки, верхогляды. Так стоит ли грустить о вечере, проведённом без них?

Я с удивлением слушал Ганфштенгля. Мне казалось, что он как раз и являлся частью того самого окружения Гитлера, о котором он с таким пренебрежением только говорил. Я спросил:

– Что же тогда вас удерживает рядом с Гитлером? Почему вы терпите его окружение?

Он выпил, улыбнулся и, подмигнув, ответил:

– Любопытство, дружище, любопытство.

Шестого апреля